Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 84 – Елена Михалкова

Рудной помолчал, шмыгнул носом.

— Пусть скажет, что нарыв сводил. На руке. Слышь, Сань? Ты жаловался, что у тебя нарывает…

У Симонцева действительно на днях вылезло какое-то воспаление под локтем.

— Нарыв сводил – антенной? – уточнил Макар.

— Ага.

В голосе Гены звучало нескрываемое удовлетворение. «Чем мог, помог», – говорила его интонация.

— Как ты себе это представляешь? – устало спросил Симонцев. Он даже не рассердился на Генкин идиотизм.

— Да, Геныч, фантазия у тебя покруче, чем у Жюль Верна…

— У вас, что ли, идеи получше есть? Завтра Кабан припрется, а мы тут как эти. Мне-то чего. А Саньке амба. Он ему эту антенну знаешь куда засунет…

Дав таким образом Симонцеву дополнительный материал для размышлений, Гена пробурчал что-то и захрапел.

— Кабан прижимистый, пожалеет приемник, – утешил Макар.

* * *

Засыпая, Саня решил, что соврет, будто хотел тщательно протереть пыль с радиоприемника. Но когда утром хмурый Кабан пинком открыл дверь в подвал, заготовленные объяснения вылетели у Симонцева из головы. За братом жался к стенке Чума, и стало ясно, что пыль не прокатит.

Зато от страха в Сане прорезался артистизм. Он взглянул на Кабана глазами Даньки из «Неуловимых мстителей» – с честной наивностью. И когда Кабан разинул пасть и заорал, какого лешего они лапали его радио, Саня недоумевающе проговорил:

— Дядь Дим, я фурункул сводил… Просто сучков-то под рукой нету, а антенна – она на сучок здорово похожа, только металлический. А чего, нельзя было? Вы извините тогда, дядь Дим. Я как лучше хотел. И фурункул, кстати, рассасывается, – добавил он, разглядывая локоть.

Кабан осведомился, что за бредятину он несет. С тем же серьезным задумчивым выражением лица Симонцев пересказал про безымянный палец, и про боль, которой больше нет имени, и про поплевать через левое плечо.

Это была такая дичь, глупее которой трудно придумать.

Именно поэтому она сошла за правду.

Кабан рассмотрел нарыв, заставил повторить заговор и пригрозил, что если у приемника после симонцевских манипуляций антенна отвалится, Саня ему все отработает до копейки.

— Конечно, отработаю, дядя Дима, – все с тем же простодушием заверил Симонцев. – Вы простите, я правда не знал, что нельзя.

— А антенну-то зачем выдвинул?

— Ну, я же пальцем по ней водил. Как не протереть-то потом?

— Ну ладно, – поутихнув, сказал Кабан. – Учтите все на будущее: личные вещи мои находятся в полной неприкосновенности. Ясно? В неприкосновенности!

Мальчики мыли личную тарелку Кабана, стирали его личное белье, перестилали его личную постель и оттирали грязь с подошв его личных тапочек. Но все трое в один голос понятливо сказали: «Само собой, дядь Дим!» А Илюшин добавил: «Личное – это святое».

Чума плюхнул на пол коробку с завтраком. Братья вышли. Гена простер руку над бутербродами и термосом и пробубнил:

— Заговариваю все двенадцать болей, все двенадцать хворей, чаек святой, золотой, нас сохрани, от сглаза убереги, обойдет нас беда, да будет так всегда.

— Да будет так всегда, – повторил Симонцев.

— Да будет так всегда, – эхом откликнулся Макар.

Гена уставился на них. Илюшин молча разлил чай, Саня взял свой бутерброд и с аппетитом откусил.

— Надеюсь, хоть сегодня обойдется без загадочек, – сказал он с набитым ртом.

* * *

К чему Симонцев так и не смог привыкнуть, так это к безделью. Его до глубины души поражало, что в перерывах между страшными играми Чумы и дежурствами его сокамерники могли часами просто валяться на койке. Дремать. Почесывать ногу. Гена расчесывался вдохновенно, как обезьяна. «До крови раздерешь – тебя Кабан лечить не будет», – замечал Илюшин.