Книга Колодец и бабочка, страница 102 – Елена Михалкова

— Какая вы дрянь ужасная, Егор Петрович, – вдруг страшным басом сказала Коляда.

Выходцев даже подскочил на стуле, как чертик-попрыгунчик:

— Вот так так! Это что за новости? Я вдовец, переживаю душевную травму, делюсь наболевшим, а меня оскорбляют в моем же присутствии? Наталья Леонидовна, обратите внимание! При вашем, можно сказать, попустительстве происходит надругательство!

«Хоть бы и вправду кто-нибудь надругался над тобой», – устало подумала Наташа.

Не вызывало никаких сомнений, что сейчас Выходцев помчится с кляузами в дирекцию, он вообще был сутяжник, о чем неоднократно с гордостью извещал публику. А в дирекции сидит Коростылева, истово верящая, что мужчины в стенах «Атланта» представляют большую ценность, чем женщины, по причине своей малочисленности. И нетрудно вообразить, чем это все закончится.

Она взглянула на Коляду. Та выглядела так, словно ее в одежде загнали под душ. Даже брови вспотели.

Наташа выдержала паузу, переключила внутренний регистр. И безразлично, как если бы разбирала детскую ссору в песочнице, сказала:

— А не надо, Егор Петрович, здесь делиться наболевшим, мы не группа психологической поддержки, нас в таком качестве никто не заявлял. – Старикашка открыл было рот, но Наташа продолжала настойчиво и ровно, держа внутреннего завуча собранным и ненавидящим всю эту школьную кодлу: – От имени Елены Викторовны приношу вам свои извинения. Но впредь настойчиво прошу держаться темы урока.

На этом все и рассосалось.

Однако всеобщее воодушевление, вызванное Зиночкой с ее ванильными дарами, улетучилось. Аудитория погрузилась в болезненное молчание. Ни обычных шуток, ни дурашливых пикировок между Риммой и Лидией Васильевной… Наташе показалось, будто даже рисунки у них поблекли.

После урока она, кипя от ярости, вышла продышаться в парк. Только что закончился дождь. Лужи были темно-коричневые с золотистым оттенком – будто кто-то шел и старательно разливал из половника по выемкам в асфальте грибной бульон. Наташа отчетливо представила этот половник, не половник даже, а здоровенную хохломскую ложку, которая у нее дома использовалась для блинного теста. Ложка была страшно неудобна тем, что ее нельзя было мыть в посудомойке, но по неведомой причине блины и оладьи хохломского разлива получались ровными, пухлыми, дырчатыми и невозможно вкусными. Наташа оттирала ее мочалкой и каждый раз клялась, что купит нормальный черпак.

— Ну привет, – сказал знакомый голос.

Наташа обернулась и увидела бывшего мужа.

Стас был в джинсах, промокшей рубахе и зачем-то в солнечных очках. Он снял их, и стало видно, что глаза у него измученные и несчастные, как у Александра Абдулова, который вот-вот превратится в медведя.

— Смотри-ка, еще помню твое расписание. – Он улыбнулся, но выражение глаз не изменилось. – Прости, что снова без звонка. Можем поговорить?

Наташа, может, и отказалась бы. Свежо было в памяти его последнее появление и брошенное ей напоследок «сука». Но облик бывшего мужа ее смутил. Стас выглядел не победителем, как всегда, пусть и потрепанным в схватке, а списанным со всех счетов инвалидом, которого даже не выпустили на ринг.

— Десять минут, – предупредила Наташа.

— Мне хватит.

На отсыревших скамьях сидеть не хотелось, но Стас вытащил из кармана скомканный пакет и расстелил его для Наташи. Сам уселся рядом. Раньше Наташа непременно начала бы кудахтать: как же так, Стас, промокнешь… Теперь ей было все равно. Взрослый человек: сам решит, важны ему сухие джинсы или черт бы с ними.