Книга Колодец и бабочка, страница 152 – Елена Михалкова

— Где они? – заорал сверху Касимов.

Хлопнула дверца машины, послышался голос Оленьки, почему-то кричащей на таксиста, затем взвизгнули тормоза, кого-то обсигналили, и все они ввалились в подвал один за другим: Касимов, Оленька и Людмила Марковна.

— Дверь закройте! – распорядился Макар.

Он незаметно успел оказаться внизу и дернул молнию. Она немедленно сломалась.

Все обступили грязный телогреечный шар.

— Он что – внутри? – почему-то с ужасом прошептала Оленька. – Яков Соломонович внутри? Он там живой? Я его достану…

— Не надо к нему пока приближаться, – предупредил Сергей. – Он в стрессе, может выкинуть что угодно.

Телогрейка пошевелилась. Илюшин откинул набитые ватой рукава и отошел.

Бабкин вспомнил, как в детстве мать, уходя на работу, оставляла ему «шубу» на плите: сверху – старое пальто, внутри – газета, внутри газеты – кастрюля с гречневой кашей или, если повезет, с картофельным пюре. Кот повозился, затих и снова пришел в движение. Сергея неожиданно пронзила жуткая мысль: а что, если там не Яков Соломонович? Сейчас он выберется наружу, и эти трое, замершие в ожидании, увидят не своего кота, а какого-нибудь бродячего оборванца. Яков Соломонович был слишком стар и болен, он помер раньше, чем его успели поместить в ящик, и Любовь Андреевна заменила его другим котом, не сказав об этом сыщикам…

Касимов присел на корточки и потянул на себя полу телогрейки.

— Яша, – ласково позвал он. – Яшенька…

Щурясь от яркого света, кот выполз наружу.

Оленька и Людмила Марковна приглушенно ахнули.

— Яшенька, лапушка, – дрогнувшим голосом сказал Касимов.

Шерсть на груди у Якова Соломоновича слиплась, уши были прижаты к голове, от него явственно пованивало, и в целом он выглядел так, будто его пожевало и выплюнуло какое-то существо, обыкновенно питающееся котами… Но он, по крайней мере, шел. На полусогнутых ногах Яков Соломонович уковылял под прилавок и там затих. Людмила Марковна метнулась куда-то и вскоре вернулась с миской, из которой пахло сильно и вкусно.

— А вот кому пауча, – заискивающе позвала она, – Яшенька, смотри, лакомство твое любимое…

Минута прошла в тишине. Даже Илюшин с Бабкиным, собиравшиеся уйти, молча стояли и ждали, что произойдет. Наконец Яков Соломонович выполз, растопырился над миской и окунул в нее морду, как медведь в реку, кишащую лососем. Он глухо прерывисто урчал, уши его ходили ходуном, шкура на загривке двигалась рывками.

— Кушает… – благоговейно сказала Людмила Марковна.

— Наворачивает… – прошептал Касимов.

«Во жрёт-то, чисто акула», – уважительно подумал Сергей.

Доев, кот вылизал миску, огляделся и вдруг, задрав тощий грязный хвост, двинулся по направлению к Касимову. Дойдя до Валентина, замершего на полу, Яков Соломонович забрался ему на колени, некоторое время посидел неподвижно, а затем каким-то судорожным движением, словно утка, сующая голову под крыло, нырнул себе под хвост.

— Вылизывается… – тоненько сказала Оля и немедленно зарыдала в Людмилу Марковну.

Они плюхнулись рядом с Касимовым, и пока тот шипел, чтобы они перестали реветь: вы пугаете кота, кому сказано – пустырник и корень пиона, да не тискайте вы его, дайте прийти в себя человеку; пока гладили кота в шесть рук, а Яков Соломонович негромко похрюкивал, щуря единственный глаз; пока Касимов, не выдержав, утыкался в его вонючий загривок, обливая совершенно очумевшего Якова Соломоновича слезами, – за это время Бабкин вышел из магазина, поднялся к машине, взял из салона забытый телефон и вернулся в подвал.