Книга Колодец и бабочка, страница 42 – Елена Михалкова

— Ааа, так значит, мы берем уроки рисования, – протянул Александр, и тон его разом закрыл для Наташи любую возможность обсуждения. – Ты себе нового педагога нашла, дорогая?

— Это не мне, а Грише…

Александр не слушал.

— Может, еще чему-нибудь поучишься? Шить? Петь? Танцевать? Потратишь еще немножечко денег из семейного бюджета, а, Танюш? У нас же деньги-то лишние. Давай, выкидывай! Не жалко!

«Ох сейчас и огребет этот драный хам», – подумала Наташа.

Дети выскользнули из комнаты. «Понимают, что от папы вот-вот пойдут клочки по закоулочкам».

— Это не я занимаюсь, а Гриша, – повторила Таня. Она побледнела и как-то скукожилась.

— Сначала Гриша. А потом и ты подтянешься! Самообразование же – самое важное в жизни! А, Танюх?

Воздух был наэлектризован его ненавистью.

— Я разогрею ужин, – бесцветно прошелестела Татьяна. – Только провожу Наталью Леонидовну…

— Да, Наталье Леонидовне уже пора. – Александр осклабился прямо Наташе в лицо.

Она молча принялась собирать свои вещи, не глядя на него. Он пытался втянуть ее в склоку, в свой омерзительный перформанс. Нет, милый, не на ту напал.

В дверь позвонили: раз, другой, третий.

— Я открою! – крикнул Гриша.

Щелкнул замок, в прихожей заговорили, донесся мужской голос.

— Ооо, Димон! – Муж Татьяны, просветлев, вышел из комнаты.

Наташа слышала, как он докладывает гостю, что его сын теперь, оказывается, берет уроки рисования. Теперь, значит, чтобы мазюкать в альбомчике, нужен целый, блин, педагог. Тот что-то переспрашивал, то осуждал, то одобрял, и плохо различимый говорок глуховато аккомпанировал полнозвучному голосу Александра.

— Это мой брат, Дмитрий, – сказала Татьяна. Она мгновенно стала какая-то чужая, сдержанная женщина, уставшая от затянувшегося визита. – Когда он освободит прихожую, я вас провожу. В ней тесно двоим…

Как будто Наташа не стаскивала с себя обувь в этой самой прихожей два часа назад.

— Я бы тоже полюбовался на творчество племянника… Здравствуйте! Таня, привет! Ты не против, я без звонка?..

Приземистый, одутловатый, начинающий лысеть. Футболка, пузико. В тапочках, слава богу.

«Хотела взглянуть на брата? Что ж, пожалуйста».

— Тут у вас, по слухам, культмассовый сектор. – Он взглянул на рисунок Гриши, поднял брови и хохотнул.

Рядом с двумя молчащими женщинами Дмитрий явно почувствовал себя орлом. Шмыгнул, расправил плечи.

— Мда… Ну, я не художник, конечно… А вы, значит, художественная женщина? Деньги вот этим зарабатываете? – Он ткнул пренебрежительно в Гришино творение. – И большие, если не секрет? Может, мне переквалифицироваться? Вроде несложно, любому под силу…

Мужа Татьяны Наташа готова была терпеть. Но на брате ее выдержка закончилась.

Она выпрямилась и бесстрастно взглянула на него.

— Я преподаю ИЗО, то есть изобразительное искусство. Это целый комплекс пластических искусств, о чем вам, несомненно, рассказывали еще в школе. Содержание изобразительного искусства – не только визуальный образ, но также идеи. Философские, эстетические, социальные…

Тут главное было – выдержать интонацию и нигде не просесть.

Интонацию Наташа отрабатывала годами.

Во-первых, специальный учительский голос: четкий, холодный, менторский. Безапелляционный. Речь человека, привыкшего годами вещать об образе Запорожской Сечи в «Тарасе Бульбе» как воплощении авторских идеалов. Речь, за которой безошибочно определялся завуч старой закалки.