Книга Тигровый, черный, золотой, страница 88 – Елена Михалкова

Он стал перемещаться дальше. Точно пчела, неспешно перелетающая с цветка на цветок. Опылим один… Вз-з-з… Теперь другой… Вз-з-з… А он, похоже, прилично нагрузился.

Его так увлекло занятие, что он почти позабыл, зачем это делает.

И только увидев в дверях высокий силуэт с копной длинных вьющихся волос, вскочил. Но это была не Анаит… Юханцева в траурной вуали, откинутой на затылок – а он-то сначала решил, что девушка распустила волосы.

Рената произвела фурор. «Рождение драматической актрисы из пены», – сказал про себя Мирон.

Нет, к Юханцевой не подъедешь.

Он снова вернулся к сбору пыльцы. Порядочно окосевшие художники охотно делились своими соображениями, когда он замечал вполголоса: «Что-то Бурмистров не явился…»

За следующий час Акимов выяснил, что мужчины Бурмистрова терпеть не могли, а вот женщинам он нравился. Что многие имели на него зуб. Для Бурмистрова художники были не более чем статистами, оттенявшими выступление примы.

Бурмистров был красной тряпкой. Хамом. Настоящим мачо. Открытым напоминанием о неудачах. Упреком в бедности. Насмешкой над идеей союза. Селф-мейд-меном. Серостью с деньгами. Человеком, не чуждым прикосновения Прекрасного.

Он был белой простыней, на которую каждый проецировал свой собственный фильм.

Всеобщий раздражитель.

К концу часа изрядно пьяный Акимов понял, что число желающих отомстить Бурмистрову за выдуманные или реальные обиды довольно велико. Он никого не принимал в расчет. Никого не уважал, потому что ни черта не понимал в живописи. Для него даже не существовало категории «нравится – не нравится», поскольку нравились Бурмистрову произведения только одного человека: его самого.

«Здесь пора завязывать», – сказал себе Акимов. В его загашнике были собраны истории о том, как Бурмистров мимоходом кого-то обидел, задел, не заметил и просто оскорбил самим фактом своего членства в союзе. На Мирона вывалили такое количество вопиющих поступков, что временами он переставал понимать, отчего вокруг поминают Ясинского, а не Игоря Матвеевича. «Все предпосылки к тому, что его кокнут следующим».

Если бы Мирон был не так пьян, то заметил бы, что за его перемещениями внимательно наблюдают.

Он вышел на крыльцо, стрельнул сигарету и закурил. Туман в голове понемногу рассеивался. Мирон принял решение: надо ехать в музей. Здесь он выяснил все, что мог.

Стащив со стола два бутерброда, Акимов сложил их колбасой внутрь, обернул салфеткой и сунул в карман пиджака. Откуда у него страх голода? Ну, в девяностые всей семьей жрали картошку да пшенку, курица была по выходным, как праздничное блюдо… Но это ведь не голод, даже не нужда. Да и длилось недолго. Но он куда увереннее себя чувствовал, если с собой было хоть что-то перекусить.

До музея он решил дойти пешком. Каких-то сорок минут, заодно выветрятся остатки хмеля.

Акимов шел по улице, сунув руки в карманы. Осень на изломе. Последние теплые дни. Горький воздух, истаивающие кроны. Тополя до последнего придерживают ржавую листву. Под ногами она будет хрустеть, как печенье.

А потом – снег, снег. Ноябрь – месяц погребальной тишины. В городе ноябрь всегда грязен и неряшлив, но за городом он аккуратен, вкрадчив и тих, как вор. Украдет золотистый свет, украдет поздние вечера. Придавит к земле высокое небо. Но пока моя осень здесь, со мной, и в ноздрях щекотно от запаха опавшей листвы.