Книга Вдыхая тень зверя, страница 11 – Евгения Якушина

— Что это? — спросил Белецкий, отойдя от первого впечатления.

— Афиша для горьковского «Дна»^[4], — объяснил Дмитрий Николаевич, придирчиво поправляя какие-то одному ему видимые детали.

— А я почему-то подумал о Боттичелли и его «Карте Ада»^[5] …

— Правильно подумал. Версальский заменил Луку на Вергилия^[6].

— А вот эти лошади на задних ногах тут при чем? Они что, портрет Троцкого несут?

— Именно. Только это не лошади, а гуигнгнмы. А это еху^[7], — Дмитрий Николаевич указал кистью на мерзопакостных человечков, один из которых, самый противный, имел карикатурное, но очевидное сходство с Ллойд-Джорджем^[8]. — Толбухин хочет посвятить эту постановку английскому пролетариату, чтобы поддержать забастовку портлендских докеров.

Белецкий, в отличие от своего друга, не был глух к новаторскому искусству, но комментариев к идее руководителей театра имени II Всероссийского съезда Советов найти не смог, и, отвлекшись от сюрреалистичной афиши, принялся рассказывать свои невеселые новости.

— Вчера в Москве, — начал он, по своей извечной привычке усаживаясь на подоконник, — разом арестовали двадцать с лишним человек якобы по делу о поджогах хлебных эшелонов. Но наш репортер (он еще с девятисотого криминальную хронику вел) шепнул мне, что все арестованные — либо бывшие информаторы, либо таковыми считаются, но так или иначе в свое время имели отношение к сети доносителей охранки или сыскной полиции.

— Откуда твой репортер это знает? — насторожился Руднев. — Он что, умудрился обзавестись источниками в ВЧК?

— Нет, конечно! Он человек рисковый, но не идиот. Говорит, что узнал обо всем от бывшего стукача-блатокая^[9], который нынче складом армейского обмундирования заведует и, понятное дело, сам боится попасть к комиссарам. Амбарщик этот по старой памяти попросил хроникера разузнать подробности: не пора ли товарищу бывшему фигарису^[10] собирать чемодан и бежать из Москвы куда глаза глядят. В общем, репортер решил, что стоит меня предупредить. Он немного в курсе нашего с вами послужного списка.

Дмитрий Николаевич отложил кисти и принялся скипидаром оттирать с пальцев краску. Правую его руку уродовали шрамы от ожогов, полученные в семнадцать лет. Именно из-за них, а вовсе не из-за старорежимного пижонства, как предположил комиссар Балыба, Руднев постоянно носил перчатку, которую старался никогда не снимать на людях, даже если это были те, для кого его увечье не являлось секретом. Однако, рисуя в одиночестве, руку он обнажал, чтобы лучше чувствовать кисть и карандаш.

— Нужно Анатолию Витальевичу сообщить, — проговорил он с тревогой. — Если и впрямь взялись за бывших информаторов, к нему наверняка явятся за его картотекой.

— Я забегал к Анатолию Витальевичу домой, но его там не оказалось, только Нерон меня облаял. К Савушкиным зашел, попросил Таисию Васильевну передать мужу, что ищу его или Терентьева.

Белецкий вздохнул. Те времена, когда они с Рудневым безо всяких вопросов приходили в контору в Гнездниковском и дежурный, отдавая честь, тянулся перед ними во фрунт, безвозвратно канули в Лету. Теперь им — буржуйским недобиткам — следовало сторониться любых правоохранительных учреждений.

Да что там визит в Гнездниковский! Раньше можно было позвонить по телефону, а теперь — разве что послать с запиской легкомысленную Клавдию.