Книга Вдыхая тень зверя, страница 216 – Евгения Якушина

Горбылев знал, что самый скользкий момент в наших с Александром Максимовичем отношениях — моя дружба с Терентьевым. Эту карту Горбылев и разыграл, внезапно поведав нам о несгоревшей в печи Янсонса записке и о несостоявшемся отъезде Анатолия Витальевича. Трепалов, и так питавший недобрые подозрения в отношении Терентьева, сразу и без оглядки поверил в его виновность. По сыскной неопытности и революционному романтизму он не обратил внимания на странности: почему Горбылев до этого ни разу не упоминал Терентьева и почему записка не нашлась при первом досмотре? Возможно, и я бы списал все это на излишнюю секретность и неумение чекистов как следует искать улики, но был один факт, который, в сущности, ничего не доказывал, но прояснил мне мозги, заставив, наконец, увидеть очевидное.

В жженной записке, которую представил Горбылев, были слова «лично встретить» и «лично в руки». Если речь шла об убийце, это значило, что Янсонс должен был знать невидимку в лицо, но я не сомневался, что это не так, иначе Янсонс не требовал бы от меня нарисовать портрет фантома. Горбылев не знал этой детали и, желая усилить доказательный эффект, переиграл.

— Как же Горбылеву удалось подделать записку так, что вы узнали почерк Анатолия Витальевича? — перебил Белецкий.

— Возможно, эта была не подделка. Бумага и впрямь могла быть написана рукой Терентьева. Например, в архиве Анатолия Витальевича нашлась страница с подходящим текстом. Впрочем, с фальшивкой тоже нет никаких сложностей. Горбылев имел на руках множество документов, написанных Терентьевым от руки. Оставалось только достоверно скопировать несколько слов. Для такого пустяшного дела даже гравер-блинопек^[138] не потребовался бы, хотя, не сомневаюсь, и такие специалисты в загашниках ВЧК имеются.

— А насчет несостоявшегося отъезда Анатолия Витальевича Горбылев тоже врал? — спросил Белецкий.

Руднев вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю, но очень хочу верить, что Анатолий Витальевич гуляет сейчас где-нибудь по Крещатику или по Елисейским Полям.

Белецкий высказал те же надежды и снова спросил:

— Выходит, никаких иных подтверждений виновности Горбылева, кроме несостыковки в тексте записки, у вас не имеется?

— Имеется еще одно, но такое же шаткое. Помнишь, я рассказывал про татуировку на руке Балыбы? Там был изображен мальтийский крест и надпись: «К высокому и светлому — знай верный путь!» Трепалов несколько раз заводил о ней разговор с Горбылевым, описывая татуировку во всех подробностях, но тот всегда отвечал, что не имеет о ней ни малейшего понятия. Только вот быть этого никак не могло, поскольку на руке Балыбы были набиты эмблема и девиз Чугуевского пехотного юнкерского училища, которое окончил Горбылев. Про эмблему и девиз я случайно узнал от другого выпускника Чугуевки, доктора Богдана Гориславовича Павленко. Он же рассказал мне, что у юнкеров была постыдная традиция набивать символику училища своим денщикам и прочей челяди, вроде как клеймо на скотину ставить. Уверен, что именно там, в юнкерском училище, впервые пересеклись жизненные пути дворянского отрока Горбылева и безродного сироты Балыбы. Дальше их связала «крепкая мужская дружба», замешанная на темных делишках, знать о которой никому не полагалось, но которая могла вскрыться из-за такой глупой мелочи, как татуировка.