Книга Леди северного сияния, страница 48 – Людмила Вовченко

Лада посмотрела на девушку. — Сольвей сама перебирала травы. — Она не привыкла к таким занятиям. — К новым вещам вообще редко привыкают заранее. Эйвора опустила ресницы. — Вы находите это остроумным. — Нет. Практичным. — Ваша практичность становится слишком заметной. Лада улыбнулась. — Благодарю. — Это не похвала. — А я оптимистично приняла. Сольвей вдруг тихо сказала — Травы действительно начали пахнуть лучше, когда я убрала плохие. Лада повернулась к ней. Не резко. Медленно. Эйвора тоже повернулась. В комнате стало очень тихо. Сольвей заметила это и тут же сжала пальцы, но не отступила. — Я не знала, — продолжила она, уже тише, — что испорченные портят остальные. Лада смотрела на неё. Вот. Вот это уже было не про травы. Эйвора поняла тоже. — Дитя моё, — сказала она, — ты устала. Тебе не стоит делать выводы из кухонных мелочей. — Это не мелочь, если потом люди едят испорченное, — ответила Сольвей. Голос дрогнул. Но слова прозвучали. Лада почти физически почувствовала, как в комнате ломается старый порядок. Не громко. Не с треском. Скорее как тонкий лёд под первым шагом. Эйвора медленно поставила чашку на блюдце. — Сольвей. Одно имя. Тихо. Мягко. И столько привычного давления, что Бригта, будь она здесь, наверняка уже побледнела бы. Сольвей побледнела. Но не замолчала. — Я хочу помогать. Эйвора улыбнулась. — Ты помогаешь дому своим присутствием. Лада не выдержала. — Присутствием хорошо украшать портрет. Дом этим не накормить. Эйвора посмотрела на неё. Впервые — без всякой мягкости. Всего на миг. Но Лада увидела. Настоящее лицо мелькнуло и снова спряталось. — Вы слишком вольно говорите для женщины, которая находится в этом доме меньше недели. — А проблемы в этом доме слишком старые для людей, которые говорят о них слишком осторожно. — Вы не знаете, что такое старые проблемы. Лада наклонила голову. — Знаю. Они обычно сидят в удобных креслах и называют себя традициями. Сольвей тихо втянула воздух. Эйвора не изменилась в лице. Но пальцы на подлокотнике сжались. — Вы забываетесь. — Нет. Я запоминаю. — Что именно? — Кто как реагирует, когда речь идёт не о чувствах, а о деле. Сольвей вдруг шагнула вперёд. — Тётя, я правда хочу помогать. Не только сидеть. Не только ждать. Я могу... — Ты можешь быть благоразумной, — оборвала Эйвора. — Это было бы достаточно. Сольвей вздрогнула так, будто её ударили. И Лада поняла: вот он, настоящий повод. Не травы. Не кухня. Не помощь. Сольвей впервые попросила не о внимании, не о жалости, не о праве плакать. Она попросила дела. А дело выводит человека из клетки гораздо быстрее любого бунта. Лада поднялась. — Сольвей сегодня пойдёт со мной. Обе женщины посмотрели на неё. — Куда? — спросила Сольвей. — В сушильню. Потом в оранжерею. Потом к Хельге. Будешь учиться отличать помощь от красивого стояния рядом. — Лада, — Эйвора произнесла её имя почти ласково. — Вы не имеете права распоряжаться моей племянницей. — Вашей? Тишина. Слово ударило точно. Сольвей подняла глаза. Эйвора замерла. Лада улыбнулась без веселья. — Я думала, она сестра моего мужа и дочь дома Вельд. А не ваша вещь. Эйвора встала. Медленно.

Очень медленно. — Вы заходите слишком далеко. — Наконец-то. — Что? — Я всё ждала, когда мы перестанем пить чай вокруг правды. Сольвей прошептала — Пожалуйста...Неясно кому. Им обеим. Миру. Прошлому. Лада повернулась к ней. — Сольвей, решай сама. Сейчас. Идёшь со мной или остаёшься здесь. Девушка побледнела так, что стала почти прозрачной. Эйвора ничего не сказала. Именно поэтому её давление стало сильнее. Всё в комнате смотрело на Сольвей: кресла, золотистые окна, фарфор, старая привычка слушаться, страх расстроить тётю, страх потерять брата, страх быть плохой. Сольвей сделала вдох. Потом ещё один. — Я пойду, — сказала она. Очень тихо. Но сказала. Лада кивнула. — Тогда возьми шаль потеплее. На кухне сквозняки злее некоторых родственниц. Сольвей неожиданно фыркнула. Совсем тихо. Почти испуганно. Но это был смех. Эйвора смотрела на них обеих. И Лада поняла: сегодняшний день она запомнит. Не как победу. Нет. Как начало открытой войны. Кайран нашёл их в сушильне через час. Картина, видимо, была достойна семейной хроники. Новая леди Ардейна стояла у стола с ножом и показывала, как резать яблоки тонкими одинаковыми ломтями. Сольвей, закатав рукава на целых два пальца выше приличного, сидела рядом и старательно повторяла. Хельга наблюдала с видом полководца, который не верит в победу, но уже видит первые потери врага. Йорн у двери ел украденный яблочный ломтик и делал вид, что просто дышит. Торвальд считал мешки сушёных трав так серьёзно, будто от этого зависела корона. Нильс ругался с рамой. Бригта улыбалась в чашку. Кайран остановился на пороге. Долго смотрел. — Я боюсь спросить, — сказал он наконец. Лада не подняла головы. — И правильно. Сольвей посмотрела на брата. На лице у неё было напряжение, страх и странный маленький огонёк. — Я режу яблоки. Кайран медленно перевёл взгляд на неё. — Вижу. — Тонко. — Вижу. — У меня уже лучше получается. Кайран молчал слишком долго. Сольвей начала бледнеть. И тогда он сказал — Хорошо. Одно слово. Но оно сделало с ней больше, чем все утешения Эйворы за последние годы. Сольвей опустила голову. И улыбнулась. Не красиво. Не для публики. Просто улыбнулась своим яблокам. Лада вдруг почувствовала, как в груди что-то неприятно дрогнуло. Вот она, девочка. Не манипуляторша. Не маленькая королева слёз. Девочка, которую слишком долго хвалили только за слабость. Кайран подошёл ближе. — Можно тебя на минуту? — Меня или яблоки? — Пока тебя. — Яблоки выдохнули. Он усмехнулся. Они вышли в коридор. Там было холоднее. После тёплой сушильни воздух показался почти острым. Кайран закрыл дверь. — Эйвора была у меня. — Уже? — Да. — Быстрая женщина. — Она сказала, что ты вмешиваешься в воспитание Сольвей. — Воспитание? Интересное слово для дрессировки чувства вины. Кайран посмотрел на неё тяжело. — Лада. — Нет. — Что нет? — Я не буду мягче говорить о том, что вижу. Твоя сестра не капризная кукла. Её сделали такой. И чем дольше все вокруг будут называть это чувствительностью, тем хуже ей будет. Он молчал. — Ты злишься, — сказала она. — Да.— На меня? — Не знаю. Вот это было честно. И потому опасно. Он провёл рукой по волосам, отвернулся к узкому окну. — Я думал, что защищаю её. — Ты и защищал. — Плохо. — Как умел.