Книга Леди северного сияния, страница 5 – Людмила Вовченко

Жизнь давно отучила её от красивых финалов. Но всё равно хотелось чего-то... не такого. Хотелось хотя бы утром проснуться без будильника. Испечь пирог. Позвонить сестре. Сказать племяннице, что корицу нельзя сыпать как цемент. Купить новые перчатки. Дочитать книгу, которую третий месяц таскала в сумке. Съездить к морю весной, когда лёд сходит и вода пахнет свободой. Хотелось пожить ещё. Не заново даже. Просто ещё немного. Лада закрыла глаза. Сначала исчез голос Гены. Потом метель. Потом боль. Потом холод. Осталась только темнота. Густая, мягкая, почти тёплая. И в этой темноте почему-то пахло не пылью склада, не картоном и не заморозкой. Пахло дымом. Морозом. Мехом. Солью. И чем-то терпким, мужским, незнакомым. Лада подумала, что мозг, видимо, всё-таки решил устроить ей напоследок красивую галлюцинацию. Что ж. Спасибо и на этом. Она провалилась глубже. А потом услышала дыхание. Не своё. Ровное. Тяжёлое. Совсем рядом. Лада не открывала глаз. Некоторое время она просто лежала и пыталась понять, почему у смерти такая подозрительно хорошая вентиляция. Потом поняла, что ей тепло. Не просто тепло. Жарко. На ней было что-то тяжёлое — одеяло? мех? — мягкое, плотное, пахнущее дымом и холодным воздухом. Под щекой не плитка склада, а ткань. Грубоватая, но чистая. Где-то потрескивал огонь. За стеной выл ветер, но не городской, не тот, который гоняет пакеты по парковке. Этот ветер был широким, диким, морским. Он бил в стены с такой силой, будто снаружи не улица, а край света. Лада медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, было пламя. Огромный камин занимал почти всю дальнюю стену. В нём горели толстые поленья, и огонь был настоящий — живой, золотой, с синими языками у основания, с красными углями, с треском смолы. Над камином висело что-то тёмное, возможно, щит или герб, но в полумраке она не разобрала. Потолок был высоко. Слишком высоко для больничной палаты. Стены — каменные. У кровати — резные деревянные столбики. Одеяло — тяжёлое, меховое. Лада моргнула. Потом ещё раз. — Так, — прошептала она. Голос прозвучал странно. Мягче. Выше. Моложе. Лада замерла. Нет. Нет-нет-нет. Рядом кто-то пошевелился. Она очень медленно повернула голову. И увидела мужчину. Большого. Очень большого. Он лежал рядом, на боку, под тем же меховым одеялом, и даже во сне выглядел так, будто мог проснуться, встать и немедленно захватить небольшой порт. Широкие плечи. Обнажённая грудь, перечёркнутая старым бледным шрамом. Тёмные длинные волосы рассыпались по подушке. Лицо резкое, красивое, суровое даже в покое. Скулы. Тёмные брови. Жёсткая линия рта. Лада уставилась на него. Потом медленно посмотрела вверх, на балдахин. Потом снова на мужчину. — Господи, — прошептала она. — Неужели рай всё-таки существует? Мужчина открыл глаза. Сразу. Без сонного моргания, без растерянности, без человеческой слабости. Просто открыл — и посмотрел на неё. Глаза у него были тёмные. Почти чёрные. Совершенно не райские. — Уже утро? — спросил он низким хриплым голосом. Лада замерла. Она не знала языка. И одновременно знала. Слова прозвучали не по-русски. Не по-английски. Не на каком-либо языке, который она могла бы назвать. Но смысл лёг в голову так естественно, будто она говорила на нём всю жизнь.

Это было настолько странно, что мозг на секунду отказался это обсуждать и сосредоточился на более понятном. На мужчине. Очень близко. Очень голом. Очень уверенном в своём праве здесь находиться. Лада сглотнула. — Нет, — сказала она осторожно. — По ощущениям, ещё не утро. По ощущениям, у меня начались проблемы. Он чуть прищурился. — Какие? Она посмотрела на него, потом на свою руку, лежащую поверх меха. Рука была не её. Тонкая. Белая. Молодая. Пальцы длинные, нежные, без сеточки мелких морщин, без следов от коробок, без застарелого ожога у большого пальца, полученного когда-то от противня с пирогом. На безымянном пальце — кольцо. Тяжёлое. С тёмным камнем. Лада очень медленно подняла руку к лицу. Потом откинула край одеяла. Увидела плечо. Светлую кожу. Прядь длинных светлых волос, упавшую на грудь. Чужое тело. Молодое. Красивое. Совершенно невозможное. Она закрыла глаза. Открыла. Тело осталось. Мужчина тоже. — Прекрасно, — сказала Лада. — Значит, склад меня всё-таки добил. Мужчина сел. Мех соскользнул с его плеч, и Лада немедленно уставилась в сторону камина, потому что одно дело — умереть, а другое — вести себя как приличная женщина, даже если приличие, судя по всему, уже покинуло помещение несколько часов назад. — Ты странно говоришь, — сказал он. — Это у меня врождённое. Обычно помогает от глупых вопросов. — Ты вчера говорила меньше. Лада медленно повернула к нему голову. Вот теперь внутри что-то холодно щёлкнуло. Вчера. Брачная ночь? Она посмотрела на кольцо. На кровать. На мужчину. На свои волосы. На камин. На богатую, тяжёлую комнату. Потом снова на мужчину. — Скажите, — очень вежливо произнесла она. — Мы с вами случайно не женаты? Он смотрел на неё несколько секунд. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка. Намёк на неё. Опасный. — После того, что было ночью, я надеюсь, ты помнишь хотя бы это. Лада медленно вдохнула. — Отлично, — сказала она. — Просто великолепно. Умерла на складе, проснулась замужем. Даже судьба решила, что без очереди мне нельзя. Он уже не скрывал интереса. — Умерла? Лада застыла. Вот тут, милая, осторожнее. Очень осторожно. Она не знала, кто этот мужчина. Не знала, где она. Не знала, почему понимает его речь. Не знала, чьё тело носит. Не знала, что было до её пробуждения. Но одно знала точно: если проснулась в чужом мире в одной постели с суровым северным красавцем размером с шкаф, начинать разговор с «здравствуйте, я из супермаркета, а ваше тело, кажется, досталось мне после смерти» — плохая стратегия. Даже для человека с богатым опытом общения с покупателями. — Выражение такое, — сказала она. — У тебя много странных выражений. — Привыкайте. Судя по кольцу, у нас теперь долгосрочный проект. Он посмотрел на неё пристально. Очень пристально. Так смотрят люди, привыкшие командовать, замечать слабости и не верить случайностям. Лада выдержала взгляд. Она двадцать пять лет выдерживала взгляды покупателей, которые требовали вернуть деньги за наполовину съеденную колбасу, потому что «она им не понравилась».