Книга У Червленого яра, страница 53 – Татьяна Луковская

— Там еще душегрея, — кашлянул в кулак Миронег.

Услада, совсем уж отвернувшись от повоя, деловито нырнула в куль. Вот и дошло дело до самого дорогого подарка. Миронег отложил топор и уже, не таясь, начал наблюдать за птахой, придется ли ей по душе лисья шубейка.

Услада осторожно, словно душегрея могла ее укусить, пальчиком тронула пушистый ворс, потом провела тыльной стороной ладони, приминая мех.

— Дорого, наверное? — сверкнули на Миронега карие очи.

— То моя забота, — небрежно бросил даритель. — Примерь, в пору ли?

Услада накинула легкую шубку, крутнулась, вопросительно посмотрела на Миронега — ладно ли. Тот одобрительно кивнул. Услада прошла пару шагов, снова крутнулась, запахнулась сильней, потом присела на край лавки и вдруг заплакала.

— Эй, ты чего? — Миронег торопливо подошел, присаживаясь рядом. — Не понравилась? Так потом новую купим, по снегу набью зверья, скорняку на Ворону свезу, он тебе такую стачает, княгини позавидуют. И аксамита у купчин Волжских можно прикупить…

— Нравится, очень нравится, — всхлипнула Услада, — как дома, дома такая же рыженькая была. Домой хочу, — закрыла она лицо руками.

— Плохо тебе у меня, — вздохнул Миронег.

— Хорошо, хорошо мне здесь, — быстро стала смахивать слезы девчонка. — Это я так, вспомнилось. Благодарствую. Страшно подумать, чтобы было, коли б не ты. Отнесу в избу, чтоб не намокло, дождь собирается.

«Э-эх, домой она хочет, глупая пташка», — вздохнул Миронег и побрел рубить дрова.

Осень наступала неотвратимо, отвоевывая у лета поляну за поляной, толстой кистью расцвечивая пучки золотых и красных листьев, холодным дыханием остужая реку и развешивая легкий иней на жухлую траву.

Забот в лесной усадьбе прибавилось: Миронег убрал в омшаник борти, нарубил дров на долгую зиму, Услада сложила их в аккуратные поленницы. Вместе они плавали на другой берег к степным оврагам за шиповником, ходили в чащу по орехи. Миронег учил девчонку хитростям добытчика — нашел куст лещины, ищи мышиную нору и копай; мышь запасы уже сделала, в норе и три, и четыре горсти орехов можно собрать; но все не бери, не жадничай, оставь серой труженице часть. А еще Миронег ходил к заводи бить жирных уток, Услада с ним не просилась, жалела птиц, и ощипывала тушки с явной неохотой. Вредный охотник упрямо раскладывал перед ней добычу, приучая, но долго выдерживать мытарств неумехи с перьями не мог, вырывал утку и дощипывал сам.

Со стряпней Услада уже сама справлялась неплохо, и даже тесто не так рьяно липло к рукам. После круговерти дня, приятно было присесть рядком вкруг котла, поболтать о том о сем, обменяться улыбками. Как-то Миронег стал привыкать к этим посиделкам, ждать их с нетерпением и одновременно ругать себя, за это легкомысленное ожидание. «Нельзя к ней привыкать, ни к чему».

Ночи уже были холодными, сырыми, часто срывался дождь, но Миронег упорно уходил ночевать на сеновал, заворачиваясь по самые уши в меховое одеяло. Усладе объяснял, что привык так спать до первого снега, в клети, мол, парко ему. Отчего не хотел ночевать в избе на самом деле, ведь был же скромный полог, отделявший лавку Услады? А зачем создавать лишний соблазн, и так голова разными глупостями сама забивается, особенно когда птаха нежной ручкой косу, упавшую на высокую грудь, откидывает, открывая линию шеи, а еще эти карие очи с поволокой пушистых ресниц, а как обидится, губки надувает, да хочется их наощупь попробовать, зацеловать... «Совсем невмоготу станет, в бане буду на ночь растапливать. И там ночевать можно, — ворчал про себя Миронег. — Это ж только до весны, а там пусть выбирает — в Воронож или замуж… не за меня. И все пойдет по-старому, забудется, суеты меньше станет, а то распушился как тетерев на току, самому срамно».