Книга У Червленого яра, страница 79 – Татьяна Луковская

Свечи горели малыми звездами, пахло ладаном и сеном, устилающим пол в церковном притворе. Миронег, уже исповедовавшись, ждал, когда священник отпустит грехи Усладе и начнет обряд. В отдалении звучал ее звонкий голосок. Хоть и грешно слушать чужую исповедь, а куда ж деваться, уж больно громко и растревожено перечисляла молодуха прегрешения: мужу грубила, своеволие проявляла, к хозяйству не приучена, много ленилась, в праздности пребывая… чужое присвоила. Стало быть, бусы все ж с мертвой княжны сняла. Да пусть это будет ее самый страшный грех.

— Под венцы становитесь, — позвал старец.

Молодые встали пред алтарем, готовые к таинству.

— Во Христе тебя, муж благонравный, то как звать? — обратился священник к Миронегу.

— Раб божий Мирон, — отозвался тот.

— А тебя, дочь моя? — повернулся старец к Усладе.

Миронег тоже уставился на жену с неприкрытым любопытством. Что Услада — то верно, жизнь слаще меда могла сделать, коли не дулась. А еще птаха, уж и к этому прозвищу пообвыклась. А вот ее крестильного имени Миронег никогда и не спрашивал.

— Так как, дочь моя, тебя во святом крещении нарекли? Ты ж крещеная? — мягко проговорил священник.

— Крещеная. Марфой меня зовут, — тихо выговорила молодуха.

Услада вынула из печи вполне сносный каравай, улыбнулась своей работе, промазала маслом румяную корочку, отчего хлеб заблестел в отсветах игривого огонька лучины. Миронег в ожидании обеда клевал носом, развалившись на лавке. «Сейчас поем и бухнусь спать» Веки, послушно соглашаясь, прикрыли очи.

Бодрствовать по ночам лесной отшельник отвык, но от воеводы уж притащили мешок жита за дозорную службу, теперь не отвертеться, надо исполнять обещание. Дозор Миронег вел исправно, но как на вороножской ладье не выставлялся и с советами не лез, что приказывали исполнял, заносчивости не выказывал. Приставленный к нему десятник был доволен, а чего еще надобно?

— Готово. Трапезничать изволь пойти, Миронег Корчич, — позвала жена, слегка потеребив его за плечо.

Миронег резко вскинул голову, озираясь.

— Задремал, — виновато улыбнулся, отирая лицо ладонью.

— Умаялся? — Услада подала мужу ложку.

— Да так, с непривычки. Ну, чего тут? — заглянул он в закопченный горшок. — Ай да каша, хороша! — не забыл похвалить, чтобы искупаться в смущенной улыбке. — Ну, благослови Господь, — перекрестился и принялся уписывать сыроватое варево.

В еде Миронег был привередлив, в былые времена бил ложкой по лбу нерадивого воя, неумело кашеварившего в очеред, и сам принимался стряпать «как надобно». Но младая красавица — жена вила из него веревки, и привереда смиренно ел и недосол, и недовар.

А Услада с упоением играла роль солидной мужатой бабы: именовала Миронега исключительно по отчеству, копировала степенную неспешность хозяйки Настасьи, пересчитывала припасы и перебирала пожитки, чего никогда не делала в усадьбе, осмелев, через пару дней уж бегала на торг и знакомилась с соседками. Где ж та робкая мышка, что дичилась большанских попутчиков? А нет ее, есть жена Онузского дозорного Марфа Миронова.

Настасье Услада насочиняла небылиц про злую мачеху, что ничему-то ее, девицу, не учила, чтоб неумеху замуж не позвали и от того приданое батюшки в дому осталось. Глупость несусветная. Сказительница, одним словом, чего с нее взять. Но добрая хозяйка поверила без оглядки и сердобольно начала подучивать постоялицу женским премудростям.