Книга У Червленого яра, страница 87 – Татьяна Луковская

Миронег все понял, он вообще был смышленым малым. Князь предлагал помереть за Марфу.

— В дружину свою примешь? — принял бывший бортник для себя решение.

— Отчего ж не принять, — легко согласился князь, — у меня сейчас каждый ратный на счету, а такой матерый, как ты, и подавно надобен. Вместо Петрилы будешь, Миляту уж пора на покой отпустить, совсем сдал старик. Завтра детских сберу да под руку твою передам.

Разговор был окончен, князь повернулся к сеням. Миронег так и стоял оглушенным, ноги приросли к земле и не желали двигаться.

— Ты зла на меня не держи, — вдруг неожиданно мягко произнес Ингварь, останавливаясь и устало присаживаясь на ступени крыльца. — Я благодарным быть умею, но сделать для тебя ничего не могу. Княжья дочь не может выйти ни за бортника, ни за детского, ни за кметя не мо-жет! И ежели я то допущу, мне на стол рязанский не сесть, сыну моему в Рязани златоверхой не сидеть, внуку моему по Рязанской земле хозяином не хаживать. Нет у нас с тобой выбора, кроме как жизнь свою за правду положить и за ближних наших. Знаю, не ведал ты, кто она, по доброй воле за тебя пошла глупая девка, но уж одумалась, поняла, что натворила.

— Мне повидаться с ней можно? — решился на просьбу Миронег.

— Нет, — ожидаемо отрезал князь, — ни к чему.

— А ежели она понесла? — не мог не спросить Миронег.

— Достойная нарочитая семья воспитает внука княжьего как родного, — князь тяжело поднялся и побрел в терем.

Миронег остался один на опустевшем дворе. Надо уходить, возвращаться в опустевшую избу, разоренное гнездо, где так тепло было и уютно с его Усладой, простой девкой-певуньей. И он пошел, глядя под ноги.

Ежели бы она сразу сказалась, выложила всю правду, то он… все равно на нее запал бы, не смог бы равнодушным остаться, выше его сил, но никогда бы не посмел большего, не стал бы девчонке жизнь губить. Ее место не в землянке лесной, и даже не в избе селянина. Прав князь, тысячу раз прав! Не мог Миронег ее сделать счастливой, наигралась бы в добрую хозяйку и загрустила, опасность их сближала, страх, а пропадет ворог, так и рухнет все.

«Вдовой ее сделать, что ж, я готов. Чего мне теперь осталось? Ничего у меня больше нет».

Скрипнув дверью, Миронег завалился в избу. На столе, прикрытый тряпицей, еще стоял испеченный Усладой каравай. На лавке были разложены короба с дарами князя: снедь, кувшины с брагой, теплый крытый аксамитом кожух и новая длинная кольчуга. Знал князь, что бортник попросится в дружину, уж и броню приготовил.

Миронег откупорил кувшин с брагой и жадно принялся глотать хмельную жидкость, потом лег на лавку, прикрывшись княжим кожухом, и закрыл глаза. Снова пред ним поплыла Услада, наклонилась, ласково погладила по плечу. «Отпускаю я тебя, птаха, лети, — улыбнулся ей Миронег. — Не тревожься, будет у тебя и муж тебе под стать, и детки, все будет».

Ночью разыгралась метель, она катала по крыше снежные хлопья, дергала ветхую избу за углы. Когда Миронег продрал глаза, то увидел идущую через полгорницы снежную полосу, это в не затворённую с вечера дверь намело сугроб. Миронег выдохнул и изо рта пошел пар. Все казалось неуютным и запустелым.

Отерев лицо снегом, Миронег вышел на двор и принялся работать лопатой — прочистил ходы к хлеву, к избе хозяйки, к бане.