Книга Чудно узорочье твое, страница 107 – Татьяна Луковская

Дружинник шел стремительным шагом в сторону посадского крома, наверное, менять сторожевых. Данила чуть замешкался, но все ж не отвернул в сторону, пошел прямо. Мужчины стали сближаться. Дружинник его заметил, как-то резко остановился, дернул плечами, словно сбрасывая наваждение, затем неожиданно приветливо замахал рукой, растянул улыбку. Оно и понятно, все ж теперь родня, зять. Дружинник что-то прокричал? Что? «Эй, Немко, никак ты?», а, может, еще чего. Данила чуть наклонился, приветствуя в ответ. Надобно спросить про Зорьку, ушла ли?

— О-ка е? О-ка? — начертил рукой девичий силуэт Данила.

— Жена моя? — вскинул брови дружинник, словно подивился вопросу. — Жива — здорова. А ты чего вернулся?

Данила попытался жестами показать, что позади беда, что Суздаль сгорел.

— Да не маши, не маши, все равно не пойму. Пошли, напишешь, — дружинник бесцеремонно взял Данилу под локоть и потянул за деревянную церковь.

— О-ка е? — снова повторил свой вопрос Данила.

— Зорька тебе нужна? — воровато оглянулся по сторонам дружинник.

Данила кивнул, разобрав вопрос.

— Зорька, — дружинник приблизился вплотную, словно собираясь что-то сказать на ухо. Забыл он, что ли, что Данила не услышит?

И тут бок полоснула острая боль, разлившаяся жаром. Данила согнулся, закрывая рану рукой.

— Зря вернулся, — хмуро произнес дружинник, обтирая окровавленный нож снегом. — Моя она. Слышишь, Немчин? Моя! — склонился он к скрюченному Даниле.

Тот осел, падая на колени.

— Сам виноват, не надобно было возвращаться, — медленно проговорил дружинник, чтобы соперник его понял, и, развернувшись, побежал через торг.

Какое-то время Данила стоял, опираясь о церковную стену и прижимая ладонью рану, потом, собрав волю, медленно поднялся и побрел к своему двору.

Калитка плавно растворилась, впуская хозяина. На снег двора капнули густые капли крови. Данила добрался до крыльца, дернул ручку двери. Осьма сидела за веретеном. Вскочила, радостно всплеснула руками, старческие очи заблестели счастьем, чтобы тут же омрачиться. Ничего не говоря, старушка кинулась стягивать кожух, броню, положила Данилу на лавку, выхватила из короба рушник, промыла рану, внимательно разглядывая. Перед очами Данилы стало мутиться, он понял, что может потерять сознание.

— О-ка е?

— Ушла, в лес ушла, не тревожься. Я сейчас тебя перевяжу. Надобно кого-то позвать, ничего я, старая, не умею, — Осьма всхлипнула.

Она суетливо стала перевязывать хозяина. Данила закрыл очи и забылся в тяжелом то ли беспамятстве, то ли сне. Ему привиделась Зорька, она сидела на мостках у берега реки, и болтала белыми ногами. Зайчики плясали на ее загорелом лице. Во сне Данила мог говорить, чисто и легко, он позвал, Зорька повернула голову, весело рассмеялась и, зачерпнув водицы, плеснула ему в лицо. И он услышал всплеск воды, вернее вспомнил, вот так, легким шепотом, она плещется.

Резкая боль вернула сознание. Над раненым стояла Осьма и нищий с паперти. Мефодий быстрыми пальцами разматывал наложенную челядинкой повязку. Старики переговаривались, Данила прищурился, чтобы яснее считывать по губам.

— Присохло, — виновато прошептала Осьма.

— Водицы дай, отмочим. Так на нем, говоришь, броня была?

Осьма кивнула:

— Вольги броня, признала.

— С того и живой. Неглубоко вошло, кольца сдержали.