Книга Чудно узорочье твое, страница 69 – Татьяна Луковская

— Зоряной кличут, Епифания во кресте, — за племянницу торопливо ответил Крыж.

— У Вольги сын приемыш остался. Холостой, один живет, хоромы крепкие от названного отца достались, — пробасил гридень, — и в артели камнерезной в его место встал. Чего ж ему, названному брату двоюродному, сироту не принять, коли князь его жалует?

— Был, был такой, — откуда-то из глубин памяти извлек образ Крыж, — глухой да немой. Дикой был, все за Вольгу прятался.

— Немка Булгарин, так и есть, — закивал гридень.

— Вот и славно, — облегченно выдохнул Крыж, блаженно улыбаясь.

Холостой парень, да еще и немой, живет один — Зорька быстро прокрутила все услышанное.

— Я к этому Немке не пойду, — громко она напомнила о себе, смело глядя тысяцкому в лицо. — Он мне никто, с чего мне у чужого человека жить, коли у меня вот, родной дядька имеется, — она уже с силой дернула Крыжа за рукав. — Поехали домой.

— Борята, веди их к Булгарину, — отмахнулся тысяцкий, словно и не слыша. — А будет отказываться принять, скажи — я велю, нет, лучше — сам князь велит. Так и скажи — княжья воля.

— Я домой хочу, мне того не надобно, срамно это — с холостым парнем под одной крышей жить, меня после и в жены никто не позовет, — стояла на своем Зорька, продолжая, как может, сражаться с черствыми мужами за свое будущее.

— Зря об том печалишься, — с ехидством пробасил гридень, — дом большой, челядь имеется, и родня тебе какая-никакая к тому ж, чего ж дурного? Вольга ему жизнь спас, сам чуть не утоп, как сына его принял, кормил — поил, теперь Немки черед об сестрице своей позаботиться. Пойдем, сам провожу, уважу, — дернул он бычьей шеей в сторону выхода.

— Ну, чего разбушевалась, позору с тобой не оберешься? — зыркнул на племянницу Крыж, когда они сошли с высокого крыльца тысяцкого.

— Это вы меня на позор толкаете, — всхлипнула Зорька.

— Ты али тоже оглохла? Неужто не слыхала: двор свой, челядь имеется, князь жалует? Сам бы остался, а она заладила — домой да домой, — раздраженно проворчал Крыж. — Околдуешь дикого того, все твое будет, — зашептал он, наклоняясь к племяннице. — Глядишь, и нам на старости лет поможешь, не оставишь в скудости. Ей удача в руки идет, а она кочевряжится.

Дядька все говорил и говорил. Гридень вел обратно к посаду. Уже сквозь сумрак вновь проступил белокаменный собор. Зорька взмолилась каменным ликам святых угодников: «Не дайте сгинуть, родненькие».

Назад в вервь ей теперь действительно дороги не было, дядька Крыж со свету сживет от жадности. Но как дальше быть? И зачем этим почтенным мужам столько суетиться вкруг дочери простого смерда? Гридень не челядина какого проводить отправил, а сам ноги готов бить. «Не дайте сгинуть, не дайте сироту обидеть», — все твердила и твердила она.

Детинец остался позади, улицы посада опустели, горожане разбрелись по домам. Забрав у торга кобылку и целый и невредимый возок, гости поспешили за гридем. Борята, завернув в десную сторону, остановился у одного из дворов, могучей рукой толкнул дубовые ворота, те оказались заперты. Гридень нетерпеливо застучал по створу:

— Отворяйте!

— Иду — иду! — послышался старческий женский голос.

На пороге появилась щупленькая остроносенькая старушка в беленом повое, низко кланяясь гридню.

— Благослови Господь, Борята Микулич.