Книга Я не злая мачеха! Воспитать наследника Тьмы, страница 11 – Ianluv

— Теперь — умываться, — провозгласила я. — И рисовать.

Для рисования я выбрала малую солнечную гостиную. Там было много света и минимум острых углов. Я велела Грете принести старые простыни, чтобы застелить пол — я знала, чем заканчиваются художественные порывы пятилеток.

Проблема была в красках. В этом мире художники использовали дорогие пигменты на масле, которые было трудно отмыть.

— Ганс! — позвала я, когда мы проходили мимо кухни. — Мне нужен сок свеклы, настой шпината и черника. Много черники. И немного муки.

Через полчаса на столе в гостиной стояли плошки с вязкой, разноцветной массой. Натуральные пальчиковые краски. Безопасно, дешево и эффективно.

Леон смотрел на это с подозрением.

— Мы будем пачкаться? — спросил он, пряча руки за спину. — Вы меня накажете за грязь?

— Сегодня — нет, — я решительно закатала рукава своего дорогого платья, наплевав на шелк и кружева. — Сегодня грязь — это наш инструмент. Смотри.

Я макнула ладонь в свекольный сок и с размаху припечатала её к чистому листу пергамента, расстеленному на полу. На белой поверхности остался ярко-красный отпечаток.

Леон ахнул. Слуги, стоявшие в дверях, синхронно выдохнули. Я чувствовала их взгляды — они явно думали, что герцогиня окончательно лишилась рассудка. Или это какой-то новый, извращенный вид кровавой магии.

— Твоя очередь, Леон. Какого цвета будет твое солнце?

Он нерешительно подошел к плошкам. Его пальцы зависли над черничным соком — темным, почти черным. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую Тьму, о которой предупреждала «оригинальная» Серафина в моем сне. Это был не врожденный порок. Это был концентрированный страх и одиночество, которые искали выход.

— Можно… этот? — прошептал он.

— Конечно. Это отличный цвет. Цвет ночного неба или глубокого моря.

Леон окунул всю кисть руки в черничную массу. Он медленно прикоснулся к пергаменту. Сначала осторожно, а потом всё смелее. Он начал рисовать круги. Черные, рваные круги, которые перекрывали друг друга.

Я сидела рядом, не мешая ему. Это была арт-терапия в чистом виде. Ребенок выплескивал свои кошмары на бумагу.

— Это монстр, — сказал он вдруг, не поднимая глаз. Его голос звучал глухо. — Он живет под кроватью. И в шкафу. Он говорит, что я плохой. Что папа убьет меня, когда вернется.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от магии, а от человеческой жестокости, которая вложила эти мысли в голову ребенка.

— Знаешь, Леон, — я макнула палец в желтый «шпинатный» настой (он получился скорее золотистым) и начала рисовать точки поверх его черных кругов. — У каждого монстра есть одна слабость.

— Какая? — он замер, глядя на мою руку.

— Они боятся света и того, что их перестанут бояться. Смотри, твой монстр теперь не страшный. Он… в горошек.

Я нарисовала монстру смешные глаза и огромную, нелепую улыбку. Леон смотрел на рисунок несколько секунд, а потом…

Он тихо хмыкнул. Это еще не был смех, но это была трещина в ледяном панцире его души.

— Он выглядит глупо, — сказал Леон.

— Глупое не может быть страшным, — подтвердила я. — Давай нарисуем ему друга? Который будет защищать тебя.

Мы прорисовали больше часа. Я была вся в свекле и чернике, мое платье стоимостью в небольшую деревню было безнадежно испорчено, но мне было плевать. Потому что Леон — будущий Темный Властелин, разрушитель миров — сейчас увлеченно рисовал «волшебный лес» и впервые за всё время не вздрагивал от каждого шороха.