Книга Благотворительница, страница 4 – Наталья Шнейдер

Андрей беседовал с гостями. В свежем сюртуке и безупречном галстуке, и если бы я не знала, что он лег спать не раньше меня, решила бы, что человек выспался на неделю вперед. Мужчины. Им не нужны ни ложки, ни патчи, ни розовая вода — достаточно побриться, и лицо как новое. Несправедливость, достойная отдельной книги жалоб.

Впрочем, если приглядеться, тени под глазами были куда гуще обычного. Сам виноват.

Он встал мне навстречу. Окинул внимательным взглядом. Я ответила ровной, приветливой улыбкой. Той самой, которой встречала проверяющих из министерства.

Масленица догуляла свое, завтра начинался пост, и стол выглядел скромнее вчерашнего бального великолепия, хотя Тихон все равно умудрился подать блины так, будто это самые лучшие блины в истории человечества. Обед прошел спокойно, даже Арсеньева кажется решила приберечь свой яд для более подходящего случая. Впрочем, куда больше хозяйки всех интересовал Петр Семенович Оболенцев, который явился к столу как ни в чем не бывало, заверяя всех в своем совершеннейшем здоровье.

— Умоляю, не придавайте значения вчерашнему казусу. Не случилось ничего серьезного.

Мы с Андреем переглянулись через стол. Всего лишь едва не задохнулся. Ничего серьезного.

— Помилуйте, Петр Семенович, конечно же, ничего серьезного. Вас всего-то перекинули через стул. С кем на балу не бывает после обильной еды и столь же обильных возлияний, — сказала Арсеньева.

А вот и подходящий случай.

— Главное, что Петр Семенович здоров и снова радует нас своим обществом. А волованы Тихона и впрямь трудно есть не торопясь, — мягко заметил Андрей.

И беседа перешла в дифирамбы повару. Я не имела ничего против: Тихон заслужил.

После обеда началось неизбежное.

— Простите меня, Анна Викторовна, — с улыбкой попросила Арсеньева.

— Бог простит, и я прощаю. — Моя улыбка стала отражением ее.

Умные люди придумали — раз в год попытаться сбросить груз взаимных обид и начать общение заново. Глядишь, слова сделают работу за душу. Арсеньева, Оболенцев, вице-губернатор. Ритуальные фразы легко слетали с губ. Наконец гости разъехались.

Мы с Андреем остались в гостиной вдвоем. Я встала: сегодня предстояло еще много дел.

— Прости меня, Анна, — сказал он.

— Бог простит, и я прощаю, — сказала я.

И подумала: интересно, кого из нас двоих Господь простит первым? Того, кто обвинил жену в блуде, или ту, что швырнула в мужа его собственным платком?

Впрочем, у Него впереди семь недель поста. Успеет разобраться.

— Прости и ты меня, Андрей.

С предыдущей версией Анны ему было куда проще.

Он чуть помедлил. Самую малость — на вдох, не больше.

— Бог простит, и я прощаю.

Дрова трещали в печи. Тикали часы. Мы стояли друг напротив друга, два человека, произнесшие правильные слова в правильном порядке. Все как положено. Все как надо.

Ни одно из этих слов ничего не изменило.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и кликнула Марфу — одеваться на улицу.

— Велеть закладывать? — спросила Марфа.

— Не стоит. Хочу прогуляться.

Несколько раз за последнюю неделю я выглядывала на улицу, но именно выглядывала. На скамейку у крыльца. В садик на заднем дворе, пока совершенно голый. Сидела укутанная с ног до головы и чувствовала себя младенцем, которого выставили на балкон в коляске, чтобы дышал воздухом и спал крепче.