Книга Благотворительница, страница 44 – Наталья Шнейдер

Кресло с обтянутыми кожей подлокотниками у окна. Один выглядел чуть более потертым — будто сидевший в нем привык облокачиваться направо, читая или размышляя.

Книжные полки: пятнадцать томов свода законов Российской империи, инженерные руководства, многие — на немецком и английском. Подшивки газет и журналов.

Карта губернии на стене, рядом, поменьше — план Светлоярска. Я нашла взглядом Сенную площадь, где находилась главная чаша водоразбора. Отсюда по трубам вода расходилась в другие чаши.

Все на месте. Все для дела. Ничего личного — ни забытого письма, ни засушенного цветка. Впрочем, Андрей вряд ли был из тех, кто хранит между страницами томика стихов засушенный цветок от возлюбленной.

Скорее он сам высушит кого угодно канцелярским слогом.

Степан — телепат он, что ли? — внес в кабинет канделябр на шесть свечей, поставил у стола. Андрей указал мне на кресло у окна. Сам садиться не стал, замер посреди комнаты.

— Сегодня днем у меня был Ширяев. Он недоволен, — сказал он.

Я прикусила язык, чтобы не спросить, во сколько дворов Ширяев развозит воду и как часто моет бочку. Впрочем, я понимала Андрея. Это для меня риск эпидемии кишечного вируса, одного из тех, что в совокупности даже в двадцать первом веке убивают по полмиллиона детей за год, висел над городом дамокловым мечом. Для губернатора был важен оскорбленный купец, которого сперва заставили работать за три четверти обычной цены, а потом публично продемонстрировали, что продукцию конкурентки в губернаторском доме принимают благосклонно. Приглашения прочли и забыли. Карне де баль от Лерхен висели на запястьях доброй трети дам на этом балу.

Да, я не подумала об этом, принимая подарок — как не подумал и Андрей, иначе вмешался бы сразу же. И это «не подумал» сейчас должно было мне аукнуться.

Но как же не вовремя!

— Андрей, я не буду уходить от разговора о Ширяеве и выслушаю все, что ты захочешь мне высказать. Однако с ним до утра не случится ничего нового. Тем более ничего не случится за полчаса, которые я прошу тебя уделить разговору о приюте и болезни.

Андрей помолчал секунду. Другую. За окном гулко бахнулась оземь сосулька. Я подпрыгнула. Андрей не шевельнулся.

— Ширяев действительно не исчезнет до утра. — Он перевел на меня ледяной взгляд. — Как не исчезнет и тот факт, что за один день ты успела дать повод для жалобы купцу, для недоумения гостю и для беспокойства двум учреждениям.

Вообще-то повод для жалобы купцу я дала позавчера, а не сегодня, но, пожалуй, не стоило спорить о деталях. По крайней мере этого дела.

— Чего ты еще хочешь сверх того, что уже получила?

«Получила». Как мило. Будто я выпросила себе бриллиантовое колье, а не право выносить детские горшки под присмотром врачебной управы.

— Для себя — ничего. Для приюта — признания, что он не висит сферическим в вакууме.

Андрей завис так явно, что мне захотелось помахать ладонью у него перед глазами.

— Что именно, — медленно спросил он, — по-твоему, делает в вакууме сиротский приют? И почему сферический?

М-да, сколько раз я напоминала себе что стоит следить за речью, и все равно то и дело прокалываюсь.

— Я имела в виду— отдельно от всего остального, — сказала я. — Как будто к нему ничего не приходит и от него ничего не уходит.

— Поясни.

— Извне приходят люди, продукты и вода. Наружу выходят нечистоты. Белье, которое стирают в воде, и она потом стекает на снег и дальше — в подземные воды, в Волгу. Волга пока подо льдом. Но есть водопровод, в который может попасть зараза. И есть водовозы с их бочками, которые, как я подозреваю, моют реже, чем церковные колокола.