Книга Цветы для ведьмы, страница 4 – Фиона Моран

Река встретила его тяжёлым запахом Гнили, лениво поднимавшимся от поверхности; вода текла медленно, неся серо-зелёные комья ила, что цеплялись за острые камни у самого берега. Вдоль кромки чернели полосы перегнивших водорослей, из-за чего Ян поморщился и прикрыл нос рукавом.

Присев на корточки у склизкого бревна, он потянул за грубую верёвку — верша была совершенно пуста, ни крупной рыбы, ни блёклого малька, лишь налипшие комки грязи. Он перешёл к следующей ловушке, проверил её тщательнее, но снова обнаружил лишь пустоту.

Третья, четвёртая, пятая ловушка принесли всё то же разочарование; Ян нахмурился, но ничуть не удивился. Выпрямившись, он устало вытер испачканные руки о штанины и посмотрел на воду, едва отражавшую последние лучи заката.

Он покачал головой и пошёл прочь, к дому.

Тропа вела его через самый центр деревни, где тухлый прибрежный запах смешивался с голосами женщин, толпившихся у ларька с морщинистыми, покрытыми тёмными пятнами овощами. Их взгляды то и дело испуганно скользили к стене Леса на горизонте, каждую минуту ожидая беды.

На развилке Ян заметил соседа-старика, тяжело бредущего по дороге с лукошком репы. Плечи его были низко согнуты.

— Куда сами попёрли-то? — спросил Ян, поравнявшись с ним.

— Этить тебя колотить, напугал, Янчик! — прохрипел тот. — Матушка твоя сторговала, а забрать запамятовала. Кумекаю, дай снесу, авось куском хлеба одарят... В брюхе-то пусто.

— Давайте сюда, — Ян принял лукошко и взвалил на плечо. — Завтра приходите. Нам с Мареком шестнадцать стукнет. Матушка мясное затеяла — батя последних кур перерезал.

— Праздновать будете? — старик прищурился. — Ох, хвала Лесу, порог переступили. Глупо было бы потерять кого-то из вас в последний год, уж в Велесову ночь-то.

Чуть дальше, у прогнившей и покосившейся ограды, совсем сгорбившись, сидела женщина с пустым взглядом. Ян узнал в ней давнюю подругу матери, что помогала их семье с самого его детства — её худые пальцы безостановочно теребили и драли край платка.

Ян аккуратно опустил лукошко на землю и присел рядом на корточки, чтобы не возвышаться над ней, стараясь следить за её дрожащими руками.

— Обойдется всё, — сказал он, следя за её руками. — Шёпот скоро придет. Станет легче.

Она долго молчала, лишь несколько раз медленно моргнула, прежде чем выдохнуть:

— Ничего не обойдется. Знаешь ведь дурака моего. Как есть сгребут, и останусь я одна. Ни мужика, ни дитя. Так и сгнию тут в одиночестве.

— Верьте в сына. Он юнец совсем, одумается еще.

Женщина так и не подняла глаз, только слабо кивнула, не отрывая взгляда от иссушенной земли под ногами. Ян постоял мгновение, понимая, что слова здесь бессильны, затем поднялся, снова взвалил лукошко на плечо и зашагал дальше.

У самого поворота к их двору, под старым деревом с обломанными сухими сучьями, толпились деревенские юнцы — приятели его брата Марека. Двое были совсем молодыми, один лениво вертел в руках острый камень, не зная, куда его деть, а второй харкал куда не попадя.

В центре этой своры стоял сам Марек, упрямо скрестив руки на груди и вызывающе задрав подбородок. Заметив приближение Яна, он скривился, делая вид, что не замечает брата, но один из парней тут же кивнул на лукошко.

— Всё на побегушках, Ян-чик? Не стоптал ноги-то?