Книга "Лучший" папа, страница 39 – Виктория Вишневская

— Ну… — Она опускает взгляд, ногтем ковыряет невидимую соринку на столе. — Там можно онлайн. Я особо не шарю, мне только цену сказали. Тридцать тысяч.

Хм. Найдём. Я откладывала понемногу с каждой зарплаты. Что не сделаешь ради счастья ребёнка?

— Хорошо, поедем в лагерь, я не против. Только скинь название, я зайду на сайт, всё гляну, оплачу.

— Да я сама могу! — встрепенулась. — Онлайн всё сделаю.

— Ир, — я прищуриваюсь и выдыхаю, чувствуя, как внутри щёлкает тревожная лампочка. Что-то это всё подозрительно. — Мои подписи всё равно нужны будут. Щас доедим, поставишь на зарядку и всё мне скинешь.

— Хорошо, хорошо… — Она поднимает руки, будто сдаётся. Но как-то расстроенно, губы в ниточку.

Всё ясно.

— Вот скажи, зачем ты мне врёшь?

— Чего? — Она подпрыгивает на стуле, второй раз за вечер. — С чего ты взяла?

— Ну, не неси глупости, ты врать не умеешь, — морщусь. Сердце уже подсчитывает варианты, мозг готовит выговор.

— Ладно! — выпаливает, как будто скинуло тяжесть. — Я хочу тату. И мне нужна твоя подпись. Поэтому и лагерь. Потому что ты… — она растягивает «ты», как резинку, — иначе не подпишешь.

На секунду подо мной всё проваливается. Миг — и я ловлю себя за край стула.

— Тату, — повторяю в шоке. — Сколько тебе лет?

Вопрос глупый, я знаю её возраст до минуты рождения, но мне нужно, чтобы она это произнесла.

— Четырнадцать, — голос ровный, уверенный — и той уверенности пять минут назад не было.

— А тату у нас по закону со скольки? — Слышу, как во мне включается тот взрослый, которого она терпеть не может. — Правильно, с восемнадцати.

— Да мне тот парень сказал, что можно с разрешением, — она оживает, глаза загораются. Вот оно. Повелась на речи пацана. Запала. — Ему самому шестнадцать. И у него уже несколько татуировок. И родители ему разрешили!

— А я тебе — нет.

— Да почему? Мастер норм! У него портфолио, и…

— Нет, — чеканю. Никаких компромиссов. В её возрасте надо залипать в компе, а не делать татушки.

— Да почему?! — голос взвивается, щеки наливаются краской.

— Это будет ошибкой.

— Разве ты не говорила, что каждый должен свои шишки сам набить?! — она кивает, будто ставит мне шах и мат.

— Но не те, из-за которых ко мне могут прикопаться и забрать тебя обратно в детский дом! — вырывается слишком резко. Я сразу понимаю: перегибаю. Но тату в четырнадцать — перебор. Придёт проверяющая, увидит эту вакханалию — и дальше что? Сочтёт меня плохим родителем? Я не имею права так рисковать.

— Отмазки, — шепчет она. Стул скрипит, отодвигается резко. Встаёт, бежит на выход из кухни.

— Куда пошла? Мы не договорили!

— Да ну тебя! — бросает через плечо, оставляя меня на кухне одну.

Вот и поговорили…

Осадок на душе делает утро просто ужасным.

Ком в горле, глаза тяжёлые, как будто не спала вовсе.

Вчерашняя ссора с малявкой не даёт покоя: перед сном крутила в голове тысячи вариантов, подбирала слова, репетировала интонации, а в итоге так и не придумала, как с ней говорить, чтобы не взорваться и не обидеть ещё сильнее.

Она подросток. С такими в сто раз сложнее, чем со взрослыми. Они же как маленькие ураганы: упёртые, как бараны, и при этом хрупкие, обидчивые.

Набираю воздуха, пытаюсь успокоиться.

Сегодня поговорю.

Объясню ещё раз: в восемнадцать — пожалуйста, сделай себе тату хоть на лбу. Но пока ты живёшь со мной — придётся подождать. Это не «запретить ради запрета». Это про то, чтобы не накосячить необратимо. Хотя я уже заранее знаю: фразы «потом пожалеешь» на неё не работают. Ей нужно набить свои шишки… и мне нужно научиться терпеть, пока она их набивает.