Книга За секунду до любви, страница 196 – Вирсавия Вайс

А этот гадский гад, тот самый, которого очень, держал меня за руку и целовал в висок. Промежду прочим, в вонючий. И в этой простой точке соприкосновения была не просто теплота. Была единственная нить, связывающая меня с жизнью. И я поняла, что держусь за нее из последних сил.

А время тянулось, текло густо и тягуче, как сироп. Дни сливались в череду уколов, выматывающего душу писка мониторов и влажной испарины на лбу. Сквозь дремоту и жар я всегда чувствовала его. Он был моим полюсом, моей точкой отсчета в этом белом, стерильном хаосе.

Он не отходил ни на шаг. Сидел в том же кресле, читал мне что-то тихим, усталым голосом, когда у меня не было сил даже на мысли. Кормил меня с ложки пресной овсянкой, и его большие, шершавые пальцы были поразительно нежны. Молча вытирал мой лоб мокрым полотенцем, и в его прикосновениях была такая щемящая бережность, что хотелось плакать.

Только вечерами, когда серый свет за окном окончательно густел, он брал свой телефон. Его лицо становилось каменным, он подносил аппарат к уху и выходил за дверь. Я прикрывала глаза, притворяясь спящей, и сквозь дрему ловила обрывки его разговора за стеной.

— Месяц. Мне нужен месяц.

Пауза. Голос с другой стороны резкий, требовательный.

— По семейным обстоятельствам.

Еще пауза, тихое чертыхание и удар кулаком по стене.

— Да. Хорошо. Я всё понял.

Он возвращался раздражённый, вставал у окна, смотрел в наползающие сумерки и чего-то ждал. Снова что-то писал в телефоне, снова разговаривал и снова стоял у окна. Потом выдыхал, проводил ладонью по лицу, садился обратно в кресло, и тишина между нами снова натягивалась, как струна. Он просто смотрел на меня. Молча. Пристально. В его взгляде было ожидание, терпение и тревога. Он ждал. Ждал, ждал от меня слова, жеста, взгляда. Ждал, когда найду силы задать тот самый вопрос.

И сегодня эти силы у меня появились. Капельницу сняли, температура отступила, оставив после себя лишь слабость и ещё дурную, но уже хотя бы относительно ясную голову.

— Дан? — голос ещё дрожал, в горле пересохло, но мне хотя бы было не больно. Не так больно.

Отложив книгу, он медленно поднял голову.

— Стэф? Тебе плохо?

— Пожалуйста, — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Мне… мне это важно. Это… Правда? Мне нужно…

Он молчал. И это молчание… Мне снова становилось страшно, так страшно, как никогда. Его взгляд стал тяжелым, пронизывающим меня насквозь. Он медленно подошел и сел на край кровати, закрывая собой весь мир.

— Только тебе? — спросил он тихо.

Его голос дрогнул, в нём вдруг прозвучала неуверенность. Надежда? Страх?

Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь резонирующим, колючим эхом в ослабленной груди. Пришло время. И мне уже не спрятаться, хотя зачем? Какой в этом смысл? Он и так всё знал. Он слышал всё, что я чирикала в горячечном бреду, видел, как моя рука инстинктивно тянется к животу, который уже нельзя было скрыть. Как ни пытайся, что не делай, а живот рос, и всё было видно невооружённым глазом и слепому. А уж Дана я могла назвать каким угодно, только не слепым. Он всегда замечал всё. И конечно, он видел мой животик, как я не пыталась его скрыть. Но он оставил за мной право, сообщить об этом ему.

Я не смогла сдержать дрожь. Слёзы подступили к глазам, предательские, горькие. Но я не отвела взгляд. Медленно, всё ещё давая себе возможность передумать, я подняла руку и положила ладонь на живот, защищая свой секрет.