Книга Гвоздика лесная, страница 55 – Виктория Синюк

Словом, о Мише можно говорить очень и очень долго. Как знать, может, я пишу эту книгу именно для того, чтобы рассказать вам о Мише? Во всяком случае, ему здесь будет отведено немало страниц. Так же, как и вы, я не знаю, чем закончится наша с Мишей история, но разве дело в конце? Разве история, происходящая с нами, не ценна сама по себе — без учёта «перспектив» и вероятности «хеппи-энда»? Да и что такое хеппи-энд в мире, не имеющем ни конца, ни начала? Одно могу сказать точно: ни с кем мне не было так интересно, как с Мишей. А это в жизни уж точно чего-то да стоит.

Итак, Миша не спал до пяти утра по очень простой и обыденной для нас причине: он читал и писал. Читал стихи и статьи о поэзии писал заметки о стихах, думал, анализировал, сопоставлял — и теперь, как всегда, был готов поделиться всем этим со мной.

Сейчас Миша увлечённо читал русскую поэзию двадцатых годов прошлого века, писал о ней статью для одного издания, с которым сотрудничал. Было интересно сопоставить: поэзия столетней давности — и современная, двадцатые годы того века — и едва начавшиеся двадцатые века нашего. Миша с восхищением говорил о конструктивизме и стихах Сельвинского. Энергичные, сочные строки, напитанные током, эйфорией и болью первых послереволюционных лет, звучали в моих наушниках в горячем Мишином исполнении. Миша радовался своим ночным находкам и вместе с тем был возмущён. Тем, что Сельвинский — гений языка и новатор — так незаслуженно «задвинут» своим современником и оппонентом Маяковским. Мне уже не раз приходилось защищать Маяковского перед Мишей, поворачивать его и так и этак, чтобы на виду был не только затёртый бронзовый нос «агитатора». Но Миша был непреклонен. И чем больше он узнавал Сельвинского, тем резче высказывался о славе Маяковского, которую даже конец «красной эпохи» не сильно пошатнул. В этом Миша видел идеологическую инерцию и бездумную веру в старые иерархии. Согласиться с этим я не могла: одинокий, трогательный в любви и вере Маяковский был для меня поэтом не «постаментным», а настоящим, хотя и далеко не любимым… Чтобы немного позлить Мишу, я сказала ему, что единственная площадь моего городка носит имя Маяковского. Миша зарычал, а я расхохоталась.

Он нараспев читал мне знаменитое «Ехали казаки» из «Улялаевщины», когда мой телефон снова завибрировал. Мишу, летящего во весь дух на горячем коне стиха, пришлось отключить. Звонил продавец одного из двух домов, которые мне предстояло посмотреть. Это был мужчина с низким, густым голосом. Отчего-то он представился мне этаким казаком с длинными усами, с папахой и шашкой на бедре. Я встряхнулась. Сергей Иванович, простой белорус, интересовался, во сколько я буду на месте и когда ему подъезжать. Полчаса, минут сорок от силы… Да-да, куда идти знаю, чуть что — навигатор в помощь. Отлично, договорились…

Домишко, который продавал Сергей Иванович, находился на окраине. Это раньше, в моём детстве, эта окраина была деревня деревней. А теперь цветущий молодой район. Пятиэтажные дома росли здесь как грибы. Вместе с ними вырос большой гипермаркет, рядом проложили прогулочную аллею… В общем, рассчитывать на окраинное уединение в случае покупки здешнего домика не приходилось. И ладно, чего монашествовать? Место мне очень нравилось — осталась бы тут хоть сейчас.