Книга Мой развод. История болезни, страница 24 – Лера Корсика

Он стоял посреди кухни, тяжело дыша, сжав кулаки. Красный, взбешенный, неузнаваемый.

А я смотрела на него и не чувствовала... ничего.

Нет. Не ничего. Холод.

Тот самый холод, который приходит, когда внутри что-то обрывается окончательно и бесповоротно.

— Что ж, — сказала я тихо, ровно, почти спокойно. — Иллюзий больше нет. Розовые очки — вдребезги. Спасибо за правду. Не понимаю, как я без нее жила, — получилось больше саркастично. Хотя изнутри меня пронзала боль. Я любила этого человека. Всем сердцем. Но была для него лишь функцией.

Он замер.

— Я смотрю на тебя, Дима, — продолжала я, — и вижу не мужа, с которым прожила столько лет. Не отца моей дочери. Не человека, которого я любила. Я вижу чужого, злого, жалкого мужчину, который пытается переложить свою вину на меня.

— Я не перекладываю...

— Перекладываешь, — перебила я. — Ты изменял мне с моей сестрой. Два года... Или… Больше? Не суть! Ты врал мне в лицо. Ты спал с ней, а потом приходил домой, целовал меня, говорил, что любишь. Это твой выбор. Твое решение. Твоя грязная, подлая двойная жизнь. И не смей говорить мне, что я в этом виновата. Потому что я не виновата. Ни в чем.

Он молчал. Смотрел в пол. Напряженный, собранный, чужой.

— Может, я и не идеальная жена, — сказала я. — Да, я устаю. Да, я не всегда в настроении. Да, я ношу растянутые кофты и не крашусь каждый день. Но я не заслужила того, что ты сделал. Никто не заслуживает.

— Полина...

— Уходи, — сказала я. — Пожалуйста. Просто уйди. Мне нужно собраться. Спокойно уехать к бабушке. Не устраивай сцен при ребенке.

Он постоял еще минуту. Потом развернулся и вышел из кухни. Но в проходе обернулся.

Глаза красные, губы поджаты.

— Ты не имеешь права забирать её, — сказал он тихо. — Она и моя дочь тоже.

— Она наша дочь, — поправила я. — И я не забираю её. Я везу её к бабушке в гости. Если хочешь её видеть — звони, договаривайся. Но сегодня — нет. Право решать что-либо, касаемо ребенка, ты утерял навсегда и безвозвратно.

Я слышала, как он прошел в спальню, как открыл шкаф, как начал что-то собирать. Медленно, нехотя, с тяжелыми вздохами.

Я выдохнула. Прислонилась к столешнице.

Руки дрожали.

Но я не плакала. Не буду больше плакать из-за него. Никогда.

Мы сидели на кухне. Было уже поздно, Варя давно спала, за стенкой тикали часы, и этот мерный звук разрывал тишину на мелкие кусочки.

Мама суетилась — то чайник поставит, то сахарницу поправит, то тряпкой проведет по чистому столу. Я смотрела на неё и понимала: она не знает, как себя вести. Не знает, что сказать. Боится сделать еще больнее.

— Мам, садись, — сказала я устало. — Перестань наматывать круги.

— Да я так… — она присела на краешек стула, через секунду снова вскочила. — Может, печенья принести? У меня тут коржики есть, Варюшка любит…

— Мам.

— Или чай покрепче заварить? Ты бледная какая-то…

— Мама, — я повысила голос. — Сядь. Пожалуйста.

Она села. Посмотрела на меня. Губы поджала.

— Ты как, дочка? — спросила она тихо, и голос у неё был такой, будто она сама боялась ответа.

— Нормально, — ответила я. — Буду жить дальше.

— Нормально… — повторила она и вдруг выдавила из себя неловкую улыбку. — Ну и правильно. Так и надо. А то знаешь, мужиков — как грязи. Вон у нас во дворе Петрович, правда старый уже, но ничего, бодренький. Прихрамывает мальца, зато не изменяет, куда ему…