Книга Королева Стамбула, страница 70 – Ольга Карпович

Оля захлебнулась воздухом, изо рта вырвался сиплый сухой хрип. Не понимая, что делает, не слыша, что выстрелы прекратились и ей приказывают что-то в мегафон, она поползла вперед, к Машке. Дотронуться, поднять ее с земли, успокоить. Пообещать, что все еще обязательно будет хорошо, что они выберутся из этой заварухи. Им ведь только семнадцать, у них вся жизнь впереди. Она сама сегодня говорила…

Кто-то налетел на нее сзади, схватил за шкирку и с силой приложил головой об асфальт. И звуки от удара вернулись, взорвались в ушах. Милицейские сирены, треск раций, обрывки переговоров:

— Сокол, я Седов. У нас все по плану…

На глаза потекло алым, и сквозь повисшие на ресницах капли крови Оля увидела подъезжающие милицейские машины, синие и красные огни. А затем тот, кто все еще держал ее за шиворот, рванул ее вверх, перевернул, как котенка, и Оля увидела зависшее над ней лицо – невыразительное, незапоминающееся, стертое. И глаза – плоские, холодные, но следящие за ней пристально, так и впивающиеся в разбитое лицо.

— Ну, здравствуй, Оленька! – растянув тонкие губы в усмешке, произнес этот стертый. – Помнишь меня? Я Олег Рогов.

— Николас – прекрасный мальчик, – с достоинством произнесла миссис Казантакис-Бериша. – Честный, отзывчивый, добрый. Не может быть, чтобы он был связан с преступниками.

В кресле она сидела очень прямо, и во всем ее облике чувствовалось горделивое осознание собственной красоты, чуть поблекшей с годами, но от того исполнившейся еще большего достоинства. Темно-вишневое платье мягкими складками окутывало статную фигуру, пышные, густо припорошенные сединой каштановые волосы тяжелым узлом лежали на высокой шее. Черты лица с возрастом заострились, утратили юношеское очарование, но приобрели некую классическую законченность и выверенность – профиль античной статуи. Длинные изящные пальцы, сжимавшие чашку из тонкого фарфора, были унизаны массивными кольцами, драгоценные камни в которых тускло поблескивали в полумраке гостиной.

Свет лился в комнату из высокого, во всю стену, окна, за которым догорал сумрачный лондонский осенний день. Рыжие кроны деревьев яркими флагами маячили в туманном влажном воздухе. Накрапывающий дождь оставлял капли на стекле. Но отсюда, из гостиной лондонского дома семьи Казантакис-Бериша, наблюдать за этой сырой мутью было даже приятно. Все в доме – от теплого персикового оттенка стен, мягких очертаний мебели, разложенных тут и там вышитых подушек, которые так удобно подложить под спину, до расставленных на полках и столиках милых безделушек и поднимавшейся над носиком чайника струйки белого пара так и дышало уютом и покоем. Будь Олег Рогов человеком искусства, он бы, пожалуй, сказал, что в этом доме живут любовь и счастье. Но поскольку профессия его склонности к поэзии не предполагала, а, напротив, заставляла подозревать гнусную изнаночную сторону у каждой идиллической картинки, он так не думал. Всматривался в античное лицо миссис Бериша и гадал про себя: «Чем же тебя, голубушка, зацепить?»

— Знаете, миссис Бериша, почти все преступники в семейном кругу – милейшие люди, – ввернул он, рассчитывая, что надменная леди потеряет самообладание.

Но та лишь вздернула идеальной формы бровь и смерила его взглядом, красноречиво демонстрирующим, что ее совершенно не интересует, как обыкновенно ведут себя какие-то там асоциальные элементы. Ни она, ни ее семья не имеют к этому никакого отношения.