Книга Последняя дочь фараона, страница 63 – Ольга Карпович

«Лыжи», – вдруг подумала Ольга. У нее ведь тоже должны быть лыжи…

Несмотря на то, что с большим спортом она давно завязала, Ольга по-прежнему любила движение, к тому же старалась оставаться в хорошей форме. А это означало не только регулярные занятия в тренажёрном зале, но и пробежки, уроки борьбы. А изредка, когда удавалось вырваться из Московской круговерти на неделю, горные лыжи или серфинг, а зависимости от сезона и места отдыха.

Ольга бросилась в спальню, дернула в сторону ездящую по рельсам дверцу встроенного шкафа, закопалась в него. В стороны полетели куртки, ботинки, туфли, брюки. Наконец, рука наткнулась на твердое, дернула на себя. И лыжи, загремев, грохнулись на пол, едва не огрев Ольгу по голове.

Из кухни прибежал встрепанный охранник, округлив глаза, оглядел сидящую на полу и осматривающую длинную лыжину хозяйку, спросил:

— Ольга Александровна, у вас все в порядке?

— Лучше всех, – усмехнулась она. – Слушай, Женя, а сколько у нас винтовок с оптическим прицелом?

* * *

Утро было, словно с новогодней открытки. Солнечное, морозное. Нападавший с вечера нетронутый снег переливался под лучами, будто усыпанный самоцветами. Голубое небо в вышине глянцево отливало. На рябинах, из-под белых шапок, виднелись алые, еще не побитые птицами ягоды. Строгие ели начинавшегося сразу за забором леса темнели, маня углубиться в его сказочную волшебную тишину. Под ними голубели глубокие тени, и, кажется, видны были отчетливые заячьи следы.

— Ну будет, будет, нет тут никого, – сказал Царь вышедшему вслед за ним из ворот дома охраннику.

Тот цепко огляделся по сторонам, прислушался, кажется, тоже убедился, что все чисто.

Царь – ссутуленный годами, но не растерявший ни цепкого изворотливого ума, ни быстроты реакции, мужик, в накинутой поверх вязаного свитера дубленке и шапке ушанке, остановился и вдохнул полной грудью морозный воздух. Хорошо было, тихо, только тренькала где-то вдалеке лесная птица, первая вестница пока еще далекой, ничем больше не показывавшей своего приближения весны.

Не то чтобы в Магадане он истосковался по морозу и снегу. Но выйти с утра из собственного дома, прогуляться по лесной тропинке, подивиться на ярких снегирей, снующих в сколоченной внуком кормушке, – это было совсем другое. Что-то из детства, которое закончилось так давно, что Ацамаз Хасиев по кличке Царь, семидесятисемилетний вор в законе, крупнейший Московский авторитет, державший несколько центральных районов, о нем почти забыл.

— К вечеру все готово? – спросил он охранника.

Тот ответил утвердительно.

— Ну иди, не стой над душой. Видишь, чисто все.

Охранник убрался за забор, а Царь, осторожно переступая ногами, обутыми в валенки, двинулся по тропинке. Вон до того старого дуба – и обратно, утренний моцион, чтоб не стать совсем развалиной. Бабло и власть – это хорошо, но стоит дать слабину – и тебя сожрут. А что это там поблескивает под солнцем так гладко? Неужели лыжня?

Он не успел даже додумать мысль, как слева от лица что-то просвистело, и щеку тут же обдало холодом. Царь изумленно уставился на валявшееся на земле мохнатое ухо ушанки, и тут же просвистело справа, и второе ухо присоединилось к первому. Все произошло за доли секунды, и даже Царь, с его звериным чутьем, с выработанной годами реакцией, только теперь сообразил, что в него стреляют и быстрее повалился на землю. Снег забился под полы дубленки, попал в рот. Царь, пригибая голову, бросил цепкий взгляд, пытаясь понять, откуда стреляли. Зрение, слава богу, еще было острое, не стариковское, и он разглядел ее, женщину. Сидела на развилке старого дуба, как птица в гнезде, и ухмылялась. Белые зубы сверкали. Оскал у этой птички был волчий.