Книга Я влюбилась не в того отца, страница 15 – Ауриния Лавр

— Обувь была? — уточнил он.

Этот вопрос, такой бытовой и невинный в его устах, теперь звучал как издевательство. «Да, проверяла ли я обувь, пока ты, сволочь, избиваешь жену?»

— Была, — сквозь зубы ответила я.

Он что-то почувствовал. Его взгляд стал пристальнее, тяжелее.

— Вы что-то хотите сказать?

— Нет, — я резко встряхнула головой. — Все сказала. До свидания.

Я почти вытолкнула Тимку в раздевалку и быстро закрыла дверь в группу, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное. Я должна была что-то делать. Но что?

Дома я не стала ничего рассказывать Лере. Она бы потребовала немедленных действий, а я боялась. Вместо этого я позвонила Артему. Его голос, теплый и спокойный, стал моим якорем.

— Дорогая, что случилось? Твой голос дрожит.

— Просто… тяжелый день, — сказала я, сжимая телефон. — Один ребенок… нарисовал что-то очень грустное.

— Детские рисунки иногда могут быть жуткими. Они все пропускают через себя. Но ты же профессионал, справишься.

Его вера в меня была бальзамом.

— Спасибо, что ты есть, — прошептала я.

— Всегда, — он ответил мягко. — Завтра я заберу тебя с работы, поедем куда-нибудь. Забудем о грустном. Хорошо?

— Хорошо.

Закончив разговор, я достала телефон и открыла фото рисунка Тимы. Синие пятна смотрели на меня с экрана, обвиняя в бездействии.

Я создала на телефоне отдельную, запароленную папку. «Вершинин». И перекинула туда фотографию. Потом открыла новый текстовый файл и начала записывать все, что знала: ночные сообщения, запрет на общение с Галиной Петровной, рисунок, слова Тимки. Это был мое досье. На случай, если что-то случится.

Ложась спать, я долго ворочалась. В голове звучали два голоса. Один, похожий на голос Леры: «Он опасен. Надо действовать». Другой, похожий на Артема: «Не навреди ребенку. Будь осторожна. Ты не знаешь всей истории».

Я решила пока просто наблюдать. Собирать доказательства. И ждать.

Но ждать чего? Я сама не знала.

ый его вздох, каждую внезапную задумчивость я теперь воспринимала как возможный симптом травмы. А на Ивана Вершинина я боялась смотреть вовсе. Его присутствие в раздевалке заставляло меня внутренне сжиматься, а его немногословные вопросы («Все в порядке?», «Ничего необычного?») звучали в моих ушах скрытыми угрозами.

Я стала документировать все. Тайком, почти с паранойей шпиона. В зашифрованной папке на телефоне множились записи:

«14 октября. Тима сегодня за завтраком разлил компот. Не заплакал, а испуганно посмотрел на дверь, как будто ждал, что она откроется и последует наказание. Светка говорила: Алис, он просто боится, что ты отругаешь. Все дети так делают. Но я знала что это не так. И.В. вчера писал в 23:50: «Завтра возможен дождь. Проследите за теплой одеждой».

«16 октября. На прогулке Тима упал с качели. Ушиб коленку. На мои расспросы, как упал, отвечал сбивчиво, путал показания. Классическая реакция ребенка, который боится сказать правду?»

Я искала подтверждения везде. И, как это часто бывает, находила.

И вот, в один из ноябрьских дней, когда дети раздевались после прогулки, я заметила на руке Тимки, чуть выше запястья, желто-зеленый синяк. Небольшой, но отчетливый.

Сердце упало.

— Тимофей, что это у тебя? — спросила я как можно мягче, присаживаясь рядом.

Мальчик посмотрел на синяк, потом на меня, и его обычно открытое лицо стало настороженным.