Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 73 – СИрения

Я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я прошу тебя. Не как твоя невеста. Я прошу тебя как… как человек, который учится у тебя. Помилуй ее. Изгони ее из столицы, лиши титула, но верни ей жизнь. Дай ей шанс.

Он долго смотрел на меня. Его лицо было непроницаемой маской. Я видела, как в его глазах борются холодный расчет, гнев и… что-то похожее на восхищение. Наконец он кивнул. Всего один раз.

— Хорошо.

Я не поверила своим ушам.

— … что?

— Я сказал: хорошо. Твое прошение удовлетворено. Лира будет изгнана из Илирита с восходом второй луны. Ее дом будет распущен, ее имя — предано забвению. Но она будет жива. — он повернулся к столу, как будто только что обсудил погоду. — Довольна?

Я стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь осознать произошедшее. Я сделала это. Я не упрашивала. Я не умоляла. Я потребовала. И он… согласился.

— Да, — выдохнула я. — Довольна.

— Тогда можешь идти.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Грем последовал за мной. В коридоре я прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание.

— Он согласился, — прошептала я, больше для себя, чем для него.

Грем молча кивнул. В его обыкновенно суровых глазах читалось… уважение.

Грем

Каждый шорох, каждый скрип дальних дверей отзывался во мне натянутой струной. Ее слова, ее просьба о Лире, еще висели в воздухе. Смелость. Глупость. Сила. Не знал, как это назвать. Знал только, что это требовало защищать эту упрямую женщину любой ценой. Я не доверял тишине. Тишина — лучшая маскировка для убийцы. Я знал это. Я сам был ее мастером. Поэтому, когда из вентиляционной решетки в потолке, замаскированной под резной орнамент, не послышалось привычного шуршания крыс, моя рука сама легла на рукоять топора. И вовремя.

Тень отделилась от другой тени прямо напротив ее двери. Только легкое движение воздуха. Я рванулся вперед, закрывая собой дверь в ее покои. Мой топор встретился с двумя короткими клинками. Ассасин. Дроу из гильдии Молчаливой Тени. Я не стал кричать, поднимать тревогу. Крики — для жертв. Я работал молча.

Он был быстр, черт возьми быстр. Его клинки метались, как жалящие змеи, чтобы найти щель в моей обороне, проскользнуть к двери. Но не я был его целью. Она. Я принял удар на пластину наплечника. Острый кончик кинжала скользнул по металлу, оставив глубокую царапину, и вонзился мне в плечо. Острая боль. Знакомая. Я рыкнул. Моя свободная рука поймала его запястье, и я слышал, как хрустнули кости. Он не вскрикнул. Только его глаза, бездонные и пустые, расширились на мгновение. Я рванул его на себя, нанося удар головой в лицо. Хруст. Он отлетел. Но из-за его спины возник второй. Меньше, вертлявее. С парой изогнутых клинков. Двое. Шариэль не скупилась.

Я отступил на шаг, прикрывая дверь спиной. Кровь текла по руке, делая рукоять топора скользкой. Боль пылала в плече, но я загнал ее глубоко, в угол сознания. Они атаковал синхронно. Один, тот кого я ранил — в ноги, второй — в горло. Я парировал удар снизу обухом топора, чувствуя, как клинок рассекает кожу на бедре. Второго отбросил локтем, приняв лезвие на наруч. Оно впилось в сталь, застряло на секунду. Этой секунды хватило. Я пошел вперед. Атаковать.

Мой топор описывал короткие, мощные дуги, заставляя их отскакивать, уворачиваться. Они метались, как тени, их клинки оставляли на мне тонкие, горящие полосы — на руках, на груди, на щеке. Но они не могли пройти. Не могли добраться до двери. Я был скалой. И они разбивались о меня.