Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 57 – Ольга ХЕ

Но — знать и видеть — разные вещи. Знать, что весна придёт, — одно. Видеть — бутоны на ветвях, розовые, набухшие, живые, — другое. Первое — абстракция, число, план. Второе — тело, пот, тошнота, дрожь.

Второе — пять ножей в живот. Пять — раз. Один — и тот же.

Она вытерла пот — со лба, с висков. Подобрала чашку. Промокнула чай — рукавом (потом — переоденется; сейчас — неважно). Встала. Расправила кимоно. Лицо — ровное. Руки — почти не дрожат (если не смотреть пристально; если не знать, куда смотреть). Дыхание — контролируемое. Она — в порядке. Она — справляется.

Четырнадцать дней. Я — справлюсь.

К вечеру — она закрыла ставни. В спальне. В кабинете. В коридоре, ведущем к саду. Попросила Хану — мягко, с улыбкой, с тем тоном, который означал «не спрашивай» — не открывать окна на южную сторону. Хана — посмотрела. Долго. С тем выражением — служанки, которая видит больше, чем положено, знает больше, чем говорит. Но — кивнула. Не спросила.

На следующий день — Аяме не вышла в сад. Впервые за три недели. Раньше — она гуляла каждый день: по дорожкам, вокруг пруда, мимо деревьев — голых, зимних, безопасных. Теперь — нет. Теперь — деревья перестали быть безопасными. Теперь — на них были бутоны, и каждый бутон — обещание лепестков, и каждый лепесток — обещание ножа, и Аяме — не могла. Физически. Тело — отказывалось. Ноги — не несли. Горло — сжималось. При одной мысли — о саде, о ветвях, о розовом.

Кацуро — заметил на второй день. Вернулся из ставки — раньше обычного, как всё чаще в последние недели (он возвращался раньше; она замечала; не спрашивала — почему; боялась ответа; боялась — что ответ будет «потому что хочу быть рядом с тобой», и тогда — что делать с этим, когда через двенадцать дней — сакура?) — и нашёл её в кабинете, за закрытыми ставнями, в полумраке, при свечах. Середина дня — а она сидела при свечах, как в ночи.

— Душно, — сказал он. Не — вопрос. Констатация. Потянулся — к ставням. Открыть.

— Не надо, — быстро. Слишком быстро. Аяме услышала себя — и поморщилась внутренне. Слишком — резко. Слишком — очевидно. — Голова болит. От света — хуже.

Он — остановился. Рука — на ставне. Повернулся — к ней. Посмотрел. Тем взглядом, от которого ей всегда хотелось отвернуться, потому что он — видел. Читал. Как карту. Как — всегда.

— Второй день, — сказал он. Негромко. — Ты не выходила вчера. Не выходишь сегодня. Ставни закрыты. Ты — бледная.

— Весна, — ответила Аяме. С улыбкой. С той лёгкой, ироничной, чуть уставшей улыбкой, которую она отточила за пять жизней: идеальная маска. — Я плохо переношу смену сезонов. Всегда — так. Мигрени, слабость. Через неделю пройдёт.

Ложь — безупречная. Правдоподобная. Проверяемая: весенние мигрени — обычное дело для женщин, любой лекарь подтвердит. И — Кацуро не мог знать, что это неправда. Он знал её — месяц. Один. Не пять жизней. Не — вечность. Один — короткий, ослепительный, медовый месяц. Откуда ему — знать, как она переносит весну? Откуда — догадаться, что за закрытыми ставнями — не мигрень, а ужас?

Он пришёл — в полдень. Без предупреждения, без приглашения, без церемонного письма на гербовой бумаге, как полагалось между домами, — просто появился: у ворот, с двумя слугами, с лаковой коробкой в руках, с улыбкой — мягкой, располагающей, безупречной. Хана доложила: «Фудзивара-сама просит аудиенции у госпожи». Не у господина. Кацуро — уехал на Совет утром, и Рэн — знал. Знал — что уехал, знал — когда вернётся, знал — что Аяме одна в поместье с прислугой и охраной.