Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 6 – Ольга ХЕ

— Спасибо, Хана, — сказала Аяме, поднимаясь. — Я пойду к нему.

— Только не говорите ему ничего про долги, — попросила Хана вслед, и голос её стал тише и серьёзнее. — Он вчера перебирал расписки до полуночи, а потом сидел в темноте, и мне пришлось идти и забирать у него лампу, потому что масло кончалось, а новое привезут только послезавтра.

Аяме кивнула и пошла по коридору к северному крылу, где отец проводил утренние часы, и с каждым шагом по скрипучим доскам чувствовала, как внутри неё собирается что-то твёрдое, острое, похожее на клинок, завёрнутый в шёлк: план, который она обдумывала с момента пробуждения и который теперь нужно было облечь в слова, правильные слова, единственно верные.

Тачибана Рэйдзо сидел у стола, выпрямив спину так, словно к ней привязали бамбуковую жердь, кисть в руке неподвижна, лист перед ним пуст. Он смотрел в пустоту между стеной и окном, и лицо его, тонкое, костистое, постаревшее раньше срока, не выражало ничего, совсем ничего, только где-то в глубине глаз, если знать, куда смотреть, тлела застарелая, привычная, въевшаяся в кость усталость. Ему было сорок четыре, а выглядел он на шестьдесят.

— Отец, — сказала Аяме, входя.

Она помнила, как проснулась.

Не так, как просыпаются люди — из сна в явь, из темноты в свет, мягко, постепенно, с ленивым недовольством того, кого вырвали из тёплого забытья. Нет. Она проснулась так, как выныривают из воды — задыхаясь, хватая ртом воздух, с бешено колотящимся сердцем и мокрым от пота лицом. Проснулась — и первое, что почувствовала, была боль. Не настоящая, не физическая — тело было целым, молодым, невредимым. Но память о ноже под рёбрами жила где-то глубже тела. В самой сердцевине, в том месте, где кончается плоть и начинается что-то, чему нет названия.

Она лежала на футоне в своей комнате. Потолок — знакомый, с трещиной в форме реки. Запах — дым, рис, сырость. Звуки — мыши под полом, плеск воды из колодца, скрип ставен в комнате отца.

Всё то же. Всё — то же самое.

И она закричала.

Не словами — звуком. Животным, рваным, идущим из живота, из того самого места, куда вошёл нож. Кричала долго — или ей так показалось. Прибежала Хана, потом — отец, шаркающий, сонный, испуганный. Они трогали её лоб, звали по имени, спрашивали, что случилось. Она смотрела на них и не могла остановиться, потому что они были живые, живые, живые — и она была живая, а этого не могло быть, потому что она помнила, как умерла. Помнила лепестки на лице. Помнила холод земли. Помнила, как мир стал чёрным.

Помнила — всё.

Первые дни прошли в тумане. Она почти не ела. Почти не говорила. Сидела в своей комнате, обхватив колени руками, и раскачивалась — мерно, бездумно, как те безумные женщины, которых она видела однажды у храма на окраине. Хана приносила еду, забирала нетронутой, приносила снова. Отец приходил, садился рядом, молчал — он не умел утешать словами, только присутствием. Врач осмотрел её, покачал головой, прописал травяной отвар и покой.

Покой. Какой покой может быть у мёртвой девятнадцатилетней женщины, которая проснулась живой в собственном прошлом?

На пятый день она встала. На шестой — вышла в сад. Увидела сакуру — голую, осеннюю, с тёмными ветвями, похожими на трещины в небе — и её вырвало. Прямо на дорожку, на камни, на собственные ноги. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Тело знало: это дерево — последнее, что она видела.