Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 62 – Ольга ХЕ

На неё.

На белое кимоно. Свадебное — она знала это знанием сна, тем безусловным, необъяснимым знанием, которое есть только во сне и нигде больше: это — свадебное. Моё. Сегодня — мой день. Но — не то кимоно, что было на ней месяц назад (то — тяжёлое, парадное, с золотой вышивкой, с журавлями и соснами; стратегическое; выбранное — для эффекта, для Совета, для — плана). Это — простое. Белый шёлк, без узоров, без вышивки. Только ткань — и тело под ней. Только — белизна.

И — руки. На её талии. Сзади. Большие, горячие, знакомые. Обнимающие — не церемонно, не осторожно, — жадно. По-хозяйски. Так, как обнимают то, что принадлежит тебе, что — твоё, что — наконец твоё. И — голос. Его — голос. Кацуро. Но — другой. Моложе. Легче. Без — той тяжести, которую она знала; без — той усталости, которая лежала на нём, как доспех; без — тех теней, что углубляли морщины вокруг глаз. Голос — мальчишеский почти, радостный, с хрипотцой смеха:

— Не двигайся. Ещё — секунду. Лепесток — у тебя — вот здесь...

Пальцы — на её шее. Снимающие лепесток. Касающиеся кожи — мимолётно, нежно, — и не отнимающиеся. Остающиеся — на шее, за ухом, в волосах. Перебирающие — пряди. Медленно.

И — она смеялась. Её смех — свободный, лёгкий, звонкий, — тот самый, который она слышала однажды (в библиотеке, три дня назад, вспышка — рука на щеке — и пустота). Смех — без горечи. Без — пяти смертей за ним. Без — знания. Без — тяжести. Смех — девятнадцатилетней (или моложе? — во сне не разобрать), которая — счастлива. Просто — счастлива. Без условий. Без — «но». Без — обратного отсчёта.

— Кацуро, — говорила она. И — его имя на её губах — звучало иначе: не так, как она произносила его сейчас (с осторожностью, с подтекстом, с расчётом — или с нежностью, за которую было стыдно); звучало — просто. Как вода. Как дыхание. Как что-то — произносимое тысячу раз. — Кацуро, перестань, у меня причёска —

— Какая причёска? — смех. Его. Близко. У самого уха. Губы — на виске. — Ты распустила волосы час назад. Сказала — «для тебя, не для гостей».

— Потому что гости — ушли, — она поворачивалась (во сне — медленно, как в воде, плавно; его руки — не отпускали; скользили с талии на бёдра, удерживая). Поворачивалась — к нему. К его лицу. И — видела: он. Кацуро. Но — моложе. Двадцать — может быть, двадцать один. Без — шрама на виске (того, тонкого, белого, который она целовала неделю назад). Без — генеральской жёсткости в скулах. С — открытым лицом, распахнутым, незащищённым, сияющим. С глазами — в которых она видела себя. И — ничего больше. Только — себя.

Дом, думала она. Во сне. Этим странным, безусловным знанием сна. Это — дом. Он — дом. Я — дома.

Сад — за окном — в цвету. Лепестки — на татами. Его руки — на ней. Её смех. Тепло — абсолютное, всеобъемлющее, заполняющее каждую клетку, каждый вдох. Ощущение — правильности. Совпадения. Того, что всё — на месте, всё — как должно быть, всё — наконец.

И — потом.

Потом — она не поняла, что изменилось. Свет — тот же. Комната — та же. Его лицо — то же. Но — что-то. Что-то — на периферии. Что-то — за спиной. Тень — или звук — или запах — (металл? кровь? — нет, ещё нет, ещё только — предчувствие) — и его глаза — менялись. Из сияющих — в — что? Расширяющиеся. Зрачки — чёрные, огромные, затопившие радужку. Рот — открывающийся — для крика — для —