Книга Ученик. Том 1, страница 8 – Сергей Карелин, Егор Золотарев

Я изобразил пальцем на своей ладони первый знак — стержень, который являлся основанием, символом несгибаемой воли и мужества. Однако полоса еле заметно вспыхнула и тут же исчезла. Пу-пу, как я и думал — пустой.

Я поднялся на старое крыльцо и уже хотел взяться за ручку, но дверь сама открылась.

— Где ты шастаешь? — недовольно зыркнул на меня из-под кустистых бровей Ерофей. — Собираться пора.

— Куда собираться? — не понял я, но лекарь не удостоил меня ответом.

Развернувшись, он продолжал обзывать меня безмозглым тупицей, ослом и придурком, а сам вернулся к своим полкам и продолжил укладывать бутылки в деревянный ящик.

Я зашел в дом, закрыл дверь и, окунувшись в память Степана, «вспомнил», о чем говорил Ерофей.

Всю зиму лекарь сокрушался, что в нашем Лесогорье люди мало болеют и редко к нему обращаются за помощью, поэтому денег едва хватает на самое необходимое. Ранней весной он подумывал перебраться в поселение побольше. А потом и вовсе решил, что хорошо было бы жить не где-нибудь, а в самом Иркутске.

Степан был против, но не посмел возражать. Он боялся Ерофея как огня и старался предугадывать каждое его желание, чтобы тот не кричал и не бил его. Парнишка так привык преклоняться перед учителем, как лекарь себя называл, что никогда не высказывал своих желаний. Да и не стал бы тот его слушать.

При любом удобном случае лекарь напоминал Степану, что парень должен всю жизнь благодарить за то, что Ерофей взял его к себе, а не оставил одного в доме с мертвыми родителями, которые жили на дальней заимке, на берегу реки Лены.

— Так и будешь стоять как истукан? — вывел меня из раздумий голос лекаря. — Раз кашу спалил, так сбегай до Нюрки и выпроси хлеба. Скажи ей, что пока денег нет, потом расплачусь.

— Когда «потом»? — уточнил я на всякий случай.

Ерофей остановился и посмотрел на меня, удивленно приподняв бровь.

— Что-то ты слишком разговорчивый стал. Делай, как велю, пока по шее не получил! — прикрикнул он, схватил со стола деревянную толкушку и запустил в меня.

Первая мысль — сжаться и закрыть голову руками, ведь предметы в Степана летали довольно часто. Однако я — не Степан, а Аскольд из рода Рунописцев.

Я сделал шаг в сторону. Кухонная утварь пролетела мимо и ударилась о стену, отчего отскочила в сторону и угодила в ведро с водой, в которой набухало топорище. Вода, естественно, брызнула во все стороны, расплескавшись на галоши и сапоги Ерофея.

Лекарь, наблюдавший за всем этим, вмиг раскраснелся и, вытаращившись на меня, заорал:

— Ты чего, гаденыш, натворил?!

— Ничего, — пожал я плечами. — Это ты сделал.

Тут уж Ерофея понесло. Он быстро подбежал ко мне и начал истерично орать, тряся передо мной кривым пальцем. Вены на его висках вздулись, глаза налились кровью, голос срывался то на визг, то на хрип.

Из всей его длинной гневной тирады я узнал, что я — тупорылое животное, которое не смеет рта открывать и обязано ему жизнью. Что, если бы не он, я бы давно сдох. Что, никому я не нужен и только он, человек с большим сердцем, растит меня и не доедает, делясь своей пищей со мной. Короче, говорил он много и часто бессвязно, поэтому я просто перестал слушать, окунувшись в воспоминания бывшего владельца тела.

Когда умерли родители Степана, мальчику было лет пять или шесть. Что именно с ними произошло, он не знал. Но Ерофей несколько раз говорил, что супруги отравились ядовитыми ягодами. Сам же Степан почти ничего не помнил о тех событиях. Видимо, детский разум решил пожалеть бедное дитя и просто избавил от тяжелых воспоминания.