Книга Индивидуум, страница 92 – Полина Граф

Вот и все. Это и было тем немногим, что она оставила нам. И никаких ответов. Я был бы искренне рад, если бы Ламия поведала, почему ее убили, как это вообще произошло и ради чего.

Всю память о ней я надежно сохранил в подаренный Антаресом мемориум, боясь упустить хоть что-то. Нельзя забывать. Ничего и никогда. На самом деле «жертвование» памяти мемориуму уже стало для меня ежедневным обрядом. Только пока воспоминания были яркими и свежими, они имели какой-то смысл. Возможно, я боялся, что однажды моя душа вновь расколется, как было при Антаресе, и половина воспоминаний просто испарится, обратив меня в новую личность. В прошлый раз это спасло меня от участи быть той еще сволочью, но терять себя еще раз я не хотел.

Потому был обязан сохранять себя, даже ослабляя силу воспоминаний — а значит, и собственный эфир, — отдавая половину их мощи мемориуму. Да и, в конце концов, не слишком много сил я терял.

Я молча наблюдал за очередной склокой Коула и Паскаля, которая с каждым разом становилась горячее. Все были на взводе.

— Что мы можем предпринять?

— Сначала дождемся отчета из Лазарета.

— К черту твой Лазарет! Это был один из нас? Или проникновение?

— Один из нас? Ты настолько не доверяешь своим же товарищам, Паскаль?

— Мое доверие основывается на железных фактах. Пока их нет, я готов подозревать каждого.

Они так ничего и не нашли. Совершенно. Кто-то вычистил все эфиры со складов, забрал их из зеркал. Мы понятия не имели, кто убил Ламию.

Когда ее забрали, я еще некоторое время сидел там, слушал, как взволнованно разговаривали остальные. Возились пчелиным роем. Под толстым слоем мерзкого тлена и холода. Мы не могли поверить в случившееся. Никто из нас. Убийство внутри Соларума — случай из ряда вон. Соларум — наша крепость. Наша защита.

Впервые никто не чувствовал себя здесь в безопасности.

Новая аннигиляция задерживалась, и мы были наготове — Вавилон внимательно отслеживал описанные Рамоной признаки появления Грея. Но теперь все это казалось таким неважным. Даже если бы он заявился в Берлин, Рим, Москву, Рио — плевать. Ламию бы не удалось вернуть.

И документы тоже.

Мы все обыскали, а я продолжал рыскать в самых затаенных уголках. У Ламии было так много рабочих мест и так мало порядка. Но я верил, что нечто столь важное она бы не закинула в самую дальнюю стопку бумаг.

Все, что у нас осталось, — те несколько абзацев, которые она успела мне передать.

— Это называется эфирным стеклом, — сказал мне Стефан, когда мы сидели на скамье перед Лазаретом. Он подал мне небольшой темно-фиолетовый нож со светлыми прожилками, похожий на стекло с грубыми мутными сколами. Неровные острые края, но гладкая рукоять. — Этот я нашел под стеллажом. Второй стащили.

— Эфирное стекло… Что оно делает?

— Понятия не имею, очередная заоблачная штука. Знаю только, что давным-давно два ножа нашли в месте, где погибла звезда. Тело испарилось, а вещи остались.

Я устало кивнул и убрал нож, решив разузнать о его природе как-нибудь потом.

— Тисус никого не видел в Манипуляционной, — отметил Стеф.

— И в ее комнате ничего. Совсем, — сказал я, ссутулившись. На спину будто давил десяток булыжников. — Кто бы это ни был, он забрал и документы.

— А Дан? Он же переводил вместе с ней. У него должна быть копия.