Книга Бунт и Империя, страница 12 – Владимир Бабкин

Вот и прибыл позавчера Нарядник в Двенадцать Коллегий. Дал прочухон, осмотрелся, назначил крайних, потребовал доклады, установил сроки, а затем отбыл обратно к себе в Царское Село.

А то, что в Киеве прорвали заслон и прекрасные киевляне семьями и поодиночке кинулись в разные стороны из города, неся с собой чуму, в столице узнали только аж девятого апреля. Сего, тысяча семьсот семьдесят второго года от Рождества Христова или какого-то там мартиуса года семь тысяч двести восьмидесятого от Сотворения Мира. Тут как кому нравится. Далеко не везде в России действительно действует «от Рождества Христова» и православие вообще далеко не везде по факту даже там, где по бумагам всё прекрасно. Я сдерживал порывы Синода и священников «навести порядок» в этом вопросе. Каков будет этот «порядок» я знал на примере такого «наведения» при Елизавете Петровне. Да и дед мой Царственный не слишком церемонился, нередко сжигая храмы с прихожанами, деревни с жителями, разоряя погосты и устраивая прочую «просветительскую работу» Словом и Огнём. А нам ещё Северную Америку осваивать. Страшно подумать, что будет, если я дозволю нашим церковным фанатикам «просветительствовать» всласть. Останемся без Аляски и Калифорнии. Да и в Сибири потеряем. А мы даже Чукотку пока освоить не в состоянии. Согласились обе стороны лишь на то, что они признают нашу руку и наш скипетр над собой, а мы вообще к ним никак не лезем и подати не собираем с них.

Россия настолько велика и многообразна, что даже я помню прекрасные времена в XX веке, когда «Тайга — Закон. Медведь — Хозяин». Что уж говорить о XVIII веке. Тут работает (как, впрочем, и всегда) принцип — выгодно-не выгодно. Если не выгодно, то ты в тайге никого никогда не найдешь, хоть понаиздавайся грозных законов до морковного заговенья.

Впрочем, я отвлёкся.

Точнее, меня прервала тень Гамлета(зачёркнуто) моего сына, которая, издав стон, рухнула в кресло предо мной.

Скептически оглядел потерпевшего.

— М-да. Видок у тебя… Ты, что, в хлеву ночевал?

Павел с видимым трудом наклонился и налил себе воды из графина. Выпив половину, он приложил стакан к виску.

— В хлеву я не ночевал. Если не считать таковым наше сборище…

Киваю.

— Красавец. Что за блевотина на рукаве? Твоя хоть? Хорошо мама тебя не видит.

Кривая болезненная усмешка.

— А ты думаешь, чего я здесь? Сунулся было к себе, а мне говорят, что меня Императрица ищет с самого утра.

— Это да. Была тут с полчаса назад. Жаждала твоей кровушки.

Хмыканье.

— Разминулись значит. Вот горе…

Закончив обозревание мятой тушки сына, я резюмировал:

— Так, хорош. Бурное празднование отправляешь в воспоминания, а сам отправляешься в душевую кабину. Или, если хочешь, прими ванну. Где у меня санитарный блок ты знаешь. И, да, тряпки свои не вздумай бросить где попало. Я брезгую вашим свинарником. В корзину засунь. Слуги отправят в прачечную машину. Отпарят перед тем.

— А сам бы я не догадался…

— Рот прикрой. Разит от тебя, как из выгребной ямы… Велю сейчас доктору Яшину промыть тебе желудок как следует со всех сторон. В общем, помыться, рассолу принять, зубы почистить, побриться. Цирюльника я распоряжусь сейчас. И оденься во что-то домашнее. Там в шкафу есть твои вещи. Нечего таким видом позорить честь офицерского мундира. Всё, ступай. Вечером велю истопить нам с тобой баньку. Завтра будешь, как огурчик. Ступай.