Книга Революция, страница 97 – Владимир Бабкин

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПАРК. 8 мая 1787 года.

— Привет.

Кивок.

— Здравствуй, Пьотр. Рада тебя снова видеть. Или лучше Петенька, как раньше?

— Как угодно. Меня давно не заботят имена и титулы.

Целую руку Ягужинской. Впрочем, она давно не Ягужинская, но для меня она всё ещё та Настя, с которой у меня много чего было. Мы давно не виделись. Очень давно. Насте уже далеко за полтинник. Но, она держится и все силы бросает на поддержание своей внешности в порядке. Ей это условно удаётся. Во всяком случае, старушкой она не выглядит.

— Ты всё цветёшь. Всегда блистательна.

— Спасибо, Петя. Ты всегда был изысканно любезен.

Мы шли по дорожке парка. Лена нас видела в окно своего кабинета, я видел её силуэт в окне. Знала ли она историю с Ягужинской. Конечно знала. Это же Двор и Дворец. Тут все всё про всех знают. Равно как и Настя знала про Елену. Потому и спросила:

— Я слышала, что во время твоей болезни Елена просто не отходила от тебя. Повезло тебе с дочерью.

Качаю головой.

— Нет, Лена — не моя дочь. Иначе я бы не женился.

Настя с сомнением усмехается. Мол, знаю я тебя. Но отыгрывает неловкость:

— Я про Машу.

Киваю. Что ж, нам с Настей тоже есть о чём и о ком вспомнить.

— Видел вчера сына. Блестящий дипломат. Ты ему сказала?

Она качает головой.

— Нет. Зачем? Он видит себя в зеркале каждый день. Польский Двор ему по поводу его сходства с русским Императором все косточки давно перемыл. Конечно, до него эти разговоры тоже доходят. Он не спрашивает. И муж не спрашивает, хотя конечно, тоже видит. В эту историю стараются не влезать лишний раз. Ну, брат и брат. Что обсуждать.

Да, история была весьма пикантная. Елизавета Петровна, Царствие ей Небесное, удалила Настю, её маму, Анну Гавриловну, и отчима «в имение», то бишь в ссылку за участие матери Анастасии в «бабском заговоре» против Императрицы. Где Настя и родила. Во избежание скандала и во имя безопасности объявили, что это сын матери Насти (она как раз там же и примерно в те же дни рожала Насте сестрёнку). То есть, формально, он брат для Анастасии, а не сын, но на чужой роток не набросишь платок, как говорится. В мальце что разберешь? На своего «отца» Михаила Петровича Бестужев-Рюмина не походил, в отличии своей «двойняшки-сестры». Бывает так. Да и в Париже и Гааге где Бестужев послом служил, не все и не каждый день видели мой портрет. Да и что по этим тогдашним портретам то поймешь? Фотографии же до конца шестидесятых не было. Но мальчик рос. Даже на русскую службу поступил… Тут-то свет стал что-то подозревать. Дураков и дур при блистательном петербуржском Дворе как-то мало. И не только при петербуржском, но и в Польше. Высшему свету всё было предельно ясно.

Не сразу, далеко не сразу об этом узнал и я сам. Мне в последнюю турецкую о сходстве моем с присланным МИДом коллежским советником Петром Михайловичем Бестужевым-Рюминым генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов доложил. Навели справки. Тайно. Повивальная бабка засвидетельствовала. Но, что ж с того? Настя давно вышла замуж и ни разу не напомнила мне о нашем общем сыне. Я ждал, но ничего не происходило. Сын делал блестящую карьеру. Я присматривал за его успехами. Иногда тайно помогал, но не лез со своей опекой, куда не просят. Сам он встречи со мной не искал и протекции моей не просил. Даже бороду отрастил, о чем подавал на Высочайшее Имя прошение. Что-же, я его понимаю. Крови моей он ни разу не опозорил.