Книга Латтанский трон, страница 49 – Екатерина Парканская

— Может, уже остановишься? – раздался очередной вопрос, но это был уже голос Хафры, выдернувший меня из водоворота размышлений.

Я замерла. Он сидел, облокотившись спиной на мешок с зерном, чуть откинувшись назад, будто в нем не осталось сил спорить. Лунный свет ронял мягкие тени на его лицо, делая его чуть усталым, но все еще внимательным. Синяк посветлел со дня нашей встречи, но все еще зеленел под его глазом. Интересно, кто его оставил? Раньше этот вопрос меня не интересовал.

Я поймала себя на том, что снова тру губы подушечками пальцев – привычка, оставшаяся с детства. Мама всегда одергивала меня за это. Я резко опустила руку и, не говоря ни слова, подошла к Хафре, опустившись рядом.

— Твоя взяла. Я остаюсь. Пока что, – твердо проговорила я, глядя вперед, в темноту амбара. – Но после того разговора, свидетелями которого мы обязаны стать, ты клянешься всеми богами, в которых веришь, и всеми людьми, кто тебе дорог, что покажешь мне проход в этом саду. И лявра тебя побери, если не сделаешь этого.

Он смотрел на меня с прищуром, сдвинув брови, будто пытаясь понять, серьезно ли я. Но уголки его губ предательски дрогнули, и он не сдержал усмешки.

— Извини, но… – Он тихо засмеялся, прикрывая рот рукой. Смех получился странный, будто приглушенный, – скорее булькающий, чем настоящий. – Да, в общем. Согласен.

Я протянула руку вперед, настаивая:

— На моей родине принято жать руки после заключения договора.

Хафра на миг замер, потом, снова усмехнувшись, ответил на рукопожатие. Его пальцы были теплыми и крепкими.

— Смешная ты, вражеская дочь, – тихо сказал он, когда я чуть встряхнула наши руки, как учили меня в детстве.

– Луций, ну чему ты учишь нашу дочь? Она и четырнадцатого года своего не прожила. – Мама отложила серебряную вилку с таким звоном, будто объявляла войну, и по привычке провела ладонью по округлому животу. Уже несколько месяцев она во время ужина предпочитала ложиться на отдельное ложе, чтобы иметь возможность откинуться назад, не стесняя движения ни себе, ни остальным. – Тем более, у нас так редко не бывает гостей. А мы все об одном.

Разговор прервался. Отец замолчал на полуслове, а я, с интересом подперев щеку, приготовилась наблюдать за началом семейной схватки. Пока рабы и рабыни меняли блюда, мама молчала. Мульсум – вино с медом для аппетита, овощи, оливки в масле и паста из них – все в привычном ритме. Но теперь стало понятно – с главным блюдом пришел и ее час.

– А что, по-твоему, не так, Октавия? – уточнил отец, не спеша отрезая щедрый ломоть фаршированной птицы. Утром этот гусь еще прохаживался по заднему двору, важно щипал траву, не ведая, что удостоится чести стать украшением императорского ужина.

Император сидел как всегда: с выправкой человека, привыкшего к власти с ранних лет. Его лицо было изображено на новых роульских монетах – резкие, выточенные временем черты, высокий лоб, прямой нос и тонко очерченный рот. Темно-русые волосы были аккуратно зачесаны назад, подчеркивая ровную линию скул, а теплые карие глаза смотрели с таким вниманием, будто заранее знали все возможные ответы. В этой спокойной уверенности и было то, что подчиняло – без крика, без угроз.

– Как ты можешь говорить о времени, когда твоя дочь будет у власти? – Мама заговорила тихо, но с нажимом. – Давать ей этими разговорами надежду. Будто в Латтанской империи когда-либо трон занимала женщина.