Книга Латтанский трон, страница 53 – Екатерина Парканская

Я, пока никто из них меня не заметил, юркнула в узенький переулок перед хранилищем, будто тень, и проскользнула на кухню. Помещение было невелико – гораздо меньше трапезной. Воздух внутри был тяжелым от запахов: горячего теста, сдобы, приправ и дыма. Глиняные стены оставались пустыми, без рельефов и росписей – только копоть, осевшая в верхних углах, и темные следы пальцев у дверного проема. В одном углу высилась печь: пузатая, жаркая, с открытым жерлом, из которого струился аромат сладкого хлеба. В другом – вход в погреб, куда уносили все скоропортящееся.

На полу на тростниковых циновках сидели женщины из хенеретет. Их белые платья сбивались в мягкие складки, лица были сосредоточены, движения – ловкие и четкие. Они общипывали птицу, бросая перья в большую корзину, в воздухе витал еле уловимый запах сырой плоти. Птицы были уже ощипаны наполовину, и на их розовато-серой коже сверкали красные капли.

— Наура? – послышался знакомый голос с мягким, звонким акцентом, в котором легко угадывались интонации Освейских островов.

Я обернулась и встретилась взглядом с Сифен. Думаю, легкое удивление пронеслось на моем лице, но я постаралась его не показывать. Мы не разговаривали с самого Распределения – с того самого дня, когда каждая выбрала свою дорогу, пусть и не совсем по доброй воле. С тех пор между нами повисла неловкая тишина. Я знала – Сифен близка с Ярет, а та не скрывала своего презрения к моему выбору. Мне казалось, что и сама Сифен смотрит на меня с той же настороженностью, выстроив между нами стену.

Но сейчас… Сейчас в ее взгляде была не злость. Может быть, легкая неуверенность. Может быть, даже что-то вроде радости. Или облегчения?

Я постаралась выглядеть невозмутимо, как будто не заметила этой перемены в наших отношениях, и натянула на лицо легкую, почти примирительную улыбку. Внутри, правда, все сжалось. Мне никогда не было до конца понятно, почему Сифен так отстранилась. Мы были похожи: две чужестранки, выдернутые с родной земли и воткнутые корнями в почву, которая чужда и враждебна нам. Обе пленницы, обе молоды, обе – без права на выбор. Но в отличие от меня, Сифен держалась только за Ярет, будто в ней была вся ее крепость. Или вся ее слабость.

— А ты что здесь делаешь? – спросила я, подходя ближе.

На лице Сифен промелькнула тень. Она бросила короткий взгляд на глиняную печь, откуда струился запах дыма и чего-то горелого.

— Тебя тоже направила сюда Супруга бога? – спросила она, выдыхая с недоумением, раздражением, и – чуть-чуть, совсем немного – страхом.

Я молча кивнула. Сифен быстро оглянулась по сторонам и, шагнув поближе ко мне, зашептала, так, что ее дыхание коснулось моего уха:

— Сатседжет заставляет меня бросать восковые статуэтки в печь. Она… из ваших. – Последние слова она произнесла с ноткой неприязни, имея в виду хенеретет.

Я непроизвольно нахмурилась. Было странно и неприятно, что Сифен говорит так, будто я уже не принадлежу себе, своему прошлому, нашей общей беде. Как будто меня по-настоящему забрали. Я промолчала, только поджала губы.

— Она будет возвращаться каждый час, читать молитвы… А мы – бросать этих человечков в огонь, – продолжила Сифен, и в голосе у нее звучала уже явная злость.

Она махнула рукой в сторону небольшой корзинки, стоявшей возле стены. Там действительно лежали фигурки – восковые, грубые, с человеческими очертаниями.