Онлайн книга «Скитальцы»
|
Предпраздничные заботы отвлекли ее внимание – однако на другой день она все же поинтересовалась: — Нет? Не нашел? Декан покачал головой: — Кто знает… Скиталец может быть иголкой в стоге сена, может быть и углем за пазухой – кто знает… Утром третьего дня Тория ни о чем не спрашивала, но декан, угрюмый, сказал ей вполголоса: — Ничего, по-видимому, не выйдет. Скиталец не из тех, кто пересматривает приговоры… Ты можешь не верить – но мне жаль Солля. Просто по-человечески жаль. Тория подняла брови и ничего не сказала в ответ. Меньше всего ей хотелось стать свидетельницей готовящейся на площади казни; наглухо закрыв окна, она, как сквозь вату, слышала и гомон волнующейся толпы, и рокот барабанов. В какой-то момент ей очень захотелось узнать, где сейчас находится Солль, она с трудом подавила в себе желание наведаться во флигель. Прошло несколько минут – Тория, мучимая предчувствием, ходила из угла в угол; потом, закусив губу, со звоном распахнула ставень. Площадь укрыта была людьми, как живым шевелящимся ковром, и Тория не сомневалась больше, что где-то в пестрой гуще затерялся и Солль; внутренне сжавшись, она посмотрела на эшафот – в этот самый момент там сверкнуло падающее лезвие. Толпа ахнула, как один человек, и набрала воздуха в свои многочисленные груди, собираясь разразиться ревом, но толпу опередил один-единственный человеческий голос, надрывный, полный боли; голос этот искажен был до неузнаваемости – но Тория узнала его, узнала и отшатнулась. «Давно это у вас, Солль?» – «Я над этим не властен». Перед глазами у нее уже мелькали ступеньки винтовой лестницы; сама не зная зачем, она бежала к выходу, а в ушах у нее повторялось и повторялось усталое: «Я над этим не властен… Не властен… Не властен…» Над площадью взвился фейерверк – официальное празднование Дня Премноголикования началось. Смеркалось, но улицы оставались освещенными, как днем – во всех руках горели факелы, и целые гроздья фонарей и светильников превращали город в один сплошной веселящийся трактир. Над площадью бесновался фейерверк, а под рассыпающимися огнями без устали являли искусство бродячие жонглеры и акробаты – самая большая и преуспевающая труппа захватила в качестве подмостков опустевший эшафот, и конкуренты могли только завистливо вздыхать, потому что дурацкий колпак, которым ежеминутно обносили толпу, с каждым разом оказывался все полнее и звонче. На всех перекрестках стояли бочки с вином, и пьяные собаки, нахлебавшиеся из растекающихся по мостовой розовых ручейков, пошатываясь, заползали в подворотни. Над городом стояла нестройная, резкая, зато развеселая музыка – кто только был горазд, играл на чем попало, в ход шли пастушьи дудочки и винные бутылки, деревянные терки и детские трещотки, и из немузыкального шума то и дело выныривала пронзительная мелодия какой-то приблудившейся скрипки… Вереницы людей, взявшись за руки, приплясывая и хохоча, носились цепочкой из переулка в переулок – и бывало, что голова людской цепочки уже сворачивала с улицы, на которую только выбирался хвост невообразимо длинной вереницы. Безумие собственной затеи Тория поняла сразу же – разыскивать в танцующем городе одного, пусть даже очень видного человека, было бессмысленным занятием, достойным глупца. Солля либо затоптали там же, на площади, либо он сам давно уже пьет и пляшет вместе со всеми; если же с ним действительно случилось несчастье и он нуждается в помощи – почему она сразу же не обратилась к отцу, зачем кинулась сломя голову в этот хмельной праздничный котел? |