Онлайн книга «Скитальцы»
|
Я и так стояла прямо перед ним – а теперь оказалась стоящей вплотную, и мне казалось, что я слышу, как все быстрее и громче пульсирует кровь в его бычьем теле. Дыхание Совы сделалось частым и хриплым – даже болезненная рана не могла подавить его звериной, неистовой похоти. — Оторва, – прошептал он почти нежно, – потаскушка, экая ловкая… В его устах это означало, наверное, «кошечка» или «ласточка». Я затряслась; лопата-ладонь, лежащая на моей спине, уловила эту дрожь. — Не бойсь… От него пахло потом и кровью. Он дышал горячо, как печка, и норовил не расстегнуть мою одежду, а разорвать. Я кусала губы, чувствуя, как моя собственная теплая кровь течет по подбородку; он опрокинулся на лежанку, увлекая меня за собой, придавил невыносимо тяжелым телом, так что, кажется, затрещали ребра. Прямо надо мной оказались его освещенные факелом выпученные, коричневые в крапинку глаза – я зажмурилась, желая немедленной смерти, и, сама не зная, что творю, двинула коленом в темноту над собой. Страстное сопение сменилось приглушенным воплем. Сова откатился прочь, давая мне возможность продохнуть, – но я не стала пользоваться этой возможностью. Вцепившись в толстую, как ствол, шею, я навалилась на него сверху, постанывая и бормоча: — Ну давай же… Я так распалилася… Так распалилась… Колено мое снова проехалось по ране – он взвыл и оторвал любвеобильную меня от своей широкой груди. Я обиженно всхлипнула: — А… А?! Больно, а? Свет факела падал на мое лицо – и в этом свете он смог прочесть на нем лишь страстное желание да еще обиду: как же? — Ы-ых… – протянул он горестно. – Такая девка… Ы-ых… …Вскоре весь лагерь знал, что я редкостная штучка, что у мужа моего рога, как молодой лесок, и что я влюбилась в атамана страстно и безнадежно. Совершенно поразительна была детская доверчивость подраненного Совы – он, привыкший брать силой всех подряд встреченных женщин, трогательно обрадовался моей так внезапно воспылавшей любви. Мужчины – как дети, угрюмо думала я, сидя перед разбойничьим костром в окружении волосатых рож. Как сучьи дети… Рана Совы обещала затянуться через пару-тройку дней – я не сомневалась, что на нем заживет, как на собаке. Удрать из лагеря не представлялось возможным – вырваться из душной землянки уже почиталось великим счастьем. Я рассказывала Сове наизусть любовные монологи из трагедий, он, сентиментальный, как большинство палачей, проливал сладкие слезы – а я мерила расстояние до кинжала за его голенищем, прикидывала бросок и последующий удар – и сразу хмуро отметала всю глупую задумку. Не смогу я ударить Сову хоть сколько-нибудь серьезно. Новая царапина нам ни к чему, все мы помним, что случилось с беднягой, оцарапавшим его прошлый раз… Любовь моя подобна буре, Что страстно так ласкает ветви, И обрывает с них убранство, И в страсти корни обнажает, — Декламировала я нудно, а Сова слушал, подперев щеку, и мне хотелось убить его. Впрочем, вынужденно платоническая его любовь ничуть не мешала отправлению всех обычных разбойничьих потребностей – кто-то ходил в засаду, чтобы возвратиться потом с добычей; вернувшихся «с дела» пустыми нещадно пороли за нерадивость, а особым преступлением считалось утаить часть добычи, за это полагалась петля. В отряде царила злая и неделимая власть Совы – он ловко приближал одних и натравливал их на других, чем странным образом напоминал мне Хаара. Никто не чувствовал себя в безопасности, сегодняшнее богатство могло обернуться назавтра нищетой, плетьми или смертью, я понимала теперь, почему разбойники так беспощадны к своим жертвам. Любой из них жил на острие ножа, опасаясь не плена и казни, а расправы своих же собратьев и страшной опалы властелина Совы. |