Онлайн книга «Скитальцы»
|
Как он исхудал… В его глазах что-то едва заметно изменилось. Успокаивая лошадь, он обернулся к Сове: — Кто это? Сова угрюмо молчал. Он мог бы сказать: «Это моя девка». Но тогда – и я поразилась, поняв это, – тогда Луар ответил бы все тем же жестким и желчным голосом: «Нет, моя». И тогда Сове пришлось бы зарезать кашевара, круглолицего и всех прочих свидетелей своего позора… Сова молчал. Луар медленно растянул губы: — Ты говорил, что она тебе надоела. Может быть, мне и померещилось, но, потрясенный дипломатической уловкой Луара, сбитый с толку, Сова даже обрадовался. Махнул рукой: — Бери. Круглолицый за моей спиной издал сдавленный вопль. Через секунду я оказалась у Луара в седле. * * * Тория бредила, и в бреду ей казалось, что она беременна. Она носила его в себе – долгих девять месяцев. Был день, когда она впервые ощутила в себе другое существо; теперь, в бреду, она металась по дому, прижимая ладони к плоскому, опустевшему навек лону. Потом он явился из своего теплого красного мира в мир прочих людей, и она потрясенно разглядывала узоры линий на его ладонях и пятках, пульсирующую кожу на темени и длинные ресницы над бессмысленными голубыми глазами. Он был частью ее, он еще долго оставался немножечко ею, она на расстоянии чуяла, когда он весел и когда огорчен; она всегда пыталась сдержать грусть или внезапное раздражение, потому что и он, она знала, мгновенно заплачет тоже… Она бродила по дому, прислушиваясь к себе, слыша в себе нерожденного Луара, – и не замечала ни одышливой, расхворавшейся няньки, ни забившейся в угол одичавшей дочери, ни развала и запустения, прочно поселившихся в загородном доме Соллей. По-прежнему не принимая ни крошки и живя одной только водой, она теряла силы и медленно умирала с голоду. Фагирра больше не приходил к ней. Ей казалось, что могила его под ее окном, и, проходя по двору, она бормотала успокаивающе: — Лежи… Она боялась, что теперь ее сын никогда не родится. * * * Ноги мои болтались, не находя опоры, лошадиная спина ходила ходуном, а навстречу неслись ярко-зеленые ветви, серые и коричневые стволы, пронизанные солнцем, переплетенные ажурными тенями на густом и синем небесном фоне. Пальцы мои цеплялись за какую-то твердую ткань, за какие-то шнурки и ремешки не то на плаще Луара, не то на его куртке; Луаровы локти удерживали меня, не позволяя сползти с седла. Лошадь металась вправо и влево, огибая кусты; внутри у меня царила счастливая каша, мысли смешались от потрясения, а внутренности – от немилосердной тряски, и, глядя в скачущий по бокам лес, я как никогда остро понимала, как прекрасна, как бесконечна и остра замечательная штука, именуемая человеческой жизнью. Потом лошадь выбралась на дорогу и перешла на ровную, щадящую рысь. Луар молчал. — Он не добрался до меня, – сказала я со счастливым смешком. – Его же подранили, кабана. Хотел, да не добрался, кобель недорезанный… Почудилось мне или сжимающие меня локти Луара действительно чуть расслабились? Будто от облегчения? Он по-прежнему молчал; я с трудом повернула голову, чтобы увидеть его лицо. — Или я тронулась умишком, или ты заделался сразу Прорицателем, великим магом и атаманом разбойников? Он что-то ободряюще гикнул – не мне, конечно, а лошади. Лес, в который мы въехали неделю назад с несчастным парнем Михаром, наконец-то закончился, и вдоль дороги распахнулись зеленеющие поля. |