Книга Старуха, страница 3 – Анна и Валентина Верещагины

Я повернула голову к окнам во всю стену, плотно завешанными балдахинами, и всматривалась в узкую щель, где пробивался мрачный осенний рассвет. Тучное, дымчатое небо, лишенное звезд, уже пропускало белый, холодный свет.

Как же я устала...

Я зажмурилась, чувствуя, как по виску стекает горячая слеза. Нос пронзила острая боль от наливающихся слез. Я шмыгнула, глотнула прохладу и всхлипом проглотила ком горечи, заполнивший меня до краев.

Нет. Нельзя. Если я разрыдаюсь вновь, лицо опухнет, глаза покраснеют, что даст очередной повод для болтовни.

Раздался скрип двери. Вошла Саша, моя фрейлина. Не видя ее лица, я знала, оно, как всегда, бесстрастно. Приподнявшись, я уселась на край огромной постели и быстро стерла слезы тыльной стороной руки. Она склонилась в поклоне, но я едва заметила это из-за полумрака. Я ежилась от пробивавшей кожу прохлады.

— Ваше Величество, доброго вам утра.

Молчу. Ее слова были пустыми звуками, неспособными заглушить обиду и тоску.

Саша, наслаждаясь моей теперешней немногословностью, приступила к своим обязанностям и начала мой день. Она хлестко отбросила тяжелые полотна на окнах, проясняя вид тучного неба из-за стекол, и с этим звуком в покои вошли несколько рядовых служанок.

Серые облака, словно саваны, окутывали замок. Мир за стенами был таким далеким, таким недостижимым и невероятно умиротворительным.

Пока служанки, словно тени, кружили вокруг, помогая мне умыться, расчесывали мои волосы, наносили э бледную пудру на лицо, а я молча смотрела в окно.

Фрейлина распахнула тяжелые дубовые двери гардеробной, перебирая платье, периодически спрашивая о сегодняшнем предпочтении в цвете или украшениях.

— На свое усмотрение, – бросила я монотонно и опустила взгляд к звербящим ранам на пальцах. Почти на каждом пальце были содраны кутикулы до кровавых припухших ран.

Какое бы платье, туфли или серьги я ни выбрала, каждое мое решение осудят за моей спиной или, того хуже, высмеют прилюдно. Лучше продолжу оставаться неподвижно. Не хочу мутить это грязное болото, погружаться в него еще глубже.

Саша выбрала голубое, рюшастое платье, похожее на то, в котором я была вчера, затянула на спине атласные ленты, ничем не выделяющиеся жемчуга и шелковые перчатки цвета лимонного пудинга, которые, на мой взгляд, абсолютно не сочетались с цветом платьях. Наверняка, чтобы никто не заметил мои уродливые пальцы.

Этот дворец, возведённый в символ моей власти, стал моей каменной глоткой. Здесь каждый шаг взвешивают, каждое слово выверяют, каждый вздох ловят — и от этой безупречности зависит, дышу ли я завтра. Мне подрезали крылья, обрекли на оглушительную тишину моего же бессилия.

Вот и Саша... За два года моего «правления» её движения отточились до автоматизма, а взгляд, когда-то тёплый и дружеский, теперь похож на треснувший фарфор — вроде цел, но пуст. Она не видит моей боли. Или видит, и ей всё равно. Для неё я перестала быть подругой из провинции, ставшей императрицей. Я превратилась в объект, который нужно привести в порядок, нарядить и выставить на всеобщее обозрение — живое украшение для фальшивых улыбок.

Я смотрю на свои руки. Раньше они были изящными. Теперь их покрывают мелкие, но глубокие ранки — память о ночах, полных немого отчаяния. И о нём. О том, кто распахнул дверь этой золотой клетки и показал, насколько жестокими могут быть мир и люди в нём.