Книга Старуха, страница 94 – Анна и Валентина Верещагины

— Ваше Величество, — её голос был тише шёпота, но в нём звенела сталь. — Поздравляю. Храм сегодня дышит иначе. Чувствуется… твёрдая рука.

Я позволила себе небольшую, искреннюю улыбку.

— Благодарю, Маргарет. Рада, что ты здесь. Надеюсь, зрелище не утомило.

— Утомило? — её глаза блеснули ехидной искоркой. — Напротив, некоторые частные сцены были весьма… поучительны. Например, лицо маркизы Лии Паолини, когда зазвучали те древние молитвы. Похоже, она ожидала чего-то иного. Словно проглотила осу. Целый рой.

Я едва сдержала смех, лишь слегка качнув головой. Но дала ей понять — лёгким прищуром, — что мысль поймана.

— Маркиза, должно быть, глубоко прониклась непривычным звучанием, — произнесла я вслух, намеренно переводя тему. — А что думаешь об обряде омовения?

Наш разговор разрезала стремительная тень. Это была Беатрис. Её обычно спокойное лицо было напряжено.

— Ваше Величество, прошу прощения. Через четверть часа — заключительная часть у главного алтаря. Затем приём в Галерее Предков и банкет в Северном крыле.

— Спасибо, Беатрис, — кивнула я. — Я помню. И, пожалуйста, не волнуйся так. Всё под контролем. Банкетом заведует Виктория. Она готовилась не меньше твоего.

Беатрис едва заметно нахмурилась.

— Перфекционистка неугомонная.

— Виктория Донуа, конечно, способна, как и Анна Обер… Но, Ваше Величество, они так молоды. Не имеют опыта. Одни списки рассадки, контроль за службами…

— Отец Виктории, — мягко, но чётко вступила Маргарет, — является одним из ключевых советников Его Величества. И, как мне известно, поддерживает… тесное взаимопонимание с канцлером. Думаю, осознание ответственности перед такими фигурами — лучший опыт для молодой фрейлины. А в скурпулезности советнику мало кто посоперничает. Уверена, к воспитанию и к подготовке дочери он проявил себя также рьяно и ответственно, что уже является лучшей гарантией безупречности.

Беатрис замолчала, переваривая этот прозрачный намёк. Сила и влияние отца Виктории перевешивали любой опыт.

Она склонила голову.

— Как будет угодно Вашему Величеству.

Вскоре низкий, певучий звук трубы возвестил начало заключительного акта.

Церемония слила мужскую и женскую половины у алтаря для кратких молитв о единстве. Всё прошло гладко, как отполированный мрамор. Затем — плавный переход в Галерею Предков для поздравлений, где улыбки были шире, а поклоны — глубже.

Перед тем как удалиться в покои на короткий перерыв, мой взгляд потянулся на чей-то внимательный.

Эрик Кальвини, стоявший поодаль от императора, обернулся, явно ища меня глазами. Его обычно суровое лицо выражало не придворную почтительность, а глубинную, личную озабоченность. Он не просто смотрел — он контролировал. Словно моя безопасность волновала его больше, чем жизнь самого императора. От этой мысли в груди что-то болезненно сжалось.

Сердце забилось так сильно, что отдавало в висках.

Он едва заметно, почти не двигая головой, кивнул. Только кивнул. И всё. Щёки вспыхнули, но я смогла ответить — крошечным движением ресниц. Этот безмолвный обмен был красноречивее любых слов. Я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду следующей встречи. Жду этого тяжёлого, неоднозначного взгляда.

Потом отвернулась и ушла, чувствуя, как его взгляд ещё долго сопровождает мою спину.