Книга Затмение; Год 1666 – Части 2, 3, страница 10 – Нора Ольвич

«Засыпала» в библиотеке днём, возле окна, в большом кресле, слыша, как шелестит платье дочери синьора Грэко возле моего рабочего стола. Что же она могла разобрать в том, в чём я сама с трудом улавливала смысл?

Хотя пытаясь читать записи леди Вайолет, давая мозгу отдохнуть от изучения новых законов Венеции, я всё чаще склонялась к тому, что благородный сеньор Луис Мигель на которого была так зла эта дама и братец Филипп одно и то же лицо.

«— ох, Филипп, Филипп, как же все вы мне дороги, надо будет колечко напитать смесью на всякий случай и начинать почаще уже выходить в люди».

Как сказала ранее, под прикрытием «великих тайн Ордена и записей леди, что осталась у окна в замке в Шотландии», я бесконечно долго штудировала законодательство республики Венеция.

Перерыв для этого всю библиотеку, ставила перед собой задачу, однозначно добиться справедливости на приёме у Дожа Венеции в отношении недвижимости на острове Лидо и той суммы денег, что занял у меня благородный донн в Тулузе.

— Роза моя, только ленивый житель республики не говорит об этом скандальном деле. Вся Венеция наблюдает за вашей тяжбой с семейством делла Пизаро. Говорят, слухи дошли даже до Вероны и Флоренции. Как удивительно всё в этом мире, как по-новому вас, мадам графиня, воспитали в Испании монахини.

— Донна Маддалена, а о чём ещё говорить обывателям, карнавалы уже закончились, синьорам скучно, оттого они так и многословны. А, впрочем, как всегда.

— Ходят слухи, что вы очень некрасивы, моя девочка, и практически безобразны из-за большого родового пятна на лице, коль ходите всегда в маске от пыли.

— Какая разница, маска от пыли или для карнавала, красива я или безобразна, людям всё равно не угодишь. Ну их, давайте лучше о нарядах и о былом.

Улыбка воспоминаний коснулась губ дамы, что соединила в себе черты Элеонор и Антонио. Я с любовью наблюдала за ней, не отрываясь, и могла слушать часами все новости, что касались семьи, и не только её. Внимать, не переставая обо всём на свете, что было связано с членами такого большого когда-то клана, это было так важно для меня.

Эта женщина верно была моим личным наркотиком. Я, что-то, записывая и уточняя, могла общаться с ней, днями напролёт не отпуская прошлое. Продолжая вечерами вычерчивать фамильное древо, возможно, помогая в будущем новым душам, попавшим вот так, как и я в этот мир.

— Ваша светлость вы словно жить начинаете заново, когда слушаете о своей семье бесконечные истории, — виконтесса Иннес с улыбкой наблюдала за нами.

— Так и есть моя леди, так и есть. Как же я не могу знать такие важные сведения — как кто на ком женился, когда принял святое крещение и родился, — пряча за шуткой свои странные действия, я действительно от чего-то считала, что это очень важно.

Мы пили горячий шоколад и закусывали его восхитительную горечь и аромат маленькими пирожными со взбитыми сливками. Пробовали Венецианское фруктовое мороженое и отдыхали от тяжёлых взглядов синьора Раймонда на острове Мурано.

Второй этаж модельного дома д' Аулестия, в который несколько месяцев назад я записалась на эксклюзивный приём, оказался очень тёплым и гостеприимным.

Особый личный приём главного модельера — это был условный знак, что мы, когда-то ввели для общения между семьями в самых разных сложных жизненных ситуациях. Маленький серебряный кулон в виде листка клевера служил подтверждением моих серьёзных намерений.