Книга Четыре месяца темноты, страница 120 – Павел Волчик

Вперед вышел Иван – худой студент в очках, зажатый и тихий, которому нужно было идти в бухгалтеры, а не в актеры. Иван снова не знал, куда деть длинные руки. Наконец он сжал их в замок, сложив в весьма неподходящем месте – на уровне паха.

Преподаватель окинул присутствующих взглядом и повторил то, что говорил им уже сотню раз:

— Вам никто не поверит ни на сцене, ни в кино, если вы не перестанете играть и изображать. Вы должны проживать жизнь героя. Прошу вас, не бойтесь выглядеть смешно и нелепо. Вы не должны притворяться, вы должны быть собой и верить, что в этих руках иголка и нитка.

Эдуард Захарович весь напрягся, так что жилы у него на лбу вздулись, после чего он внимательнейшим образом посмотрел на свои пальцы, сжимающие невидимую иголку и тонкую нить. Он послюнявил кончик нитки, которая в глазах наблюдающих вдруг обрела бытие, и принялся сосредоточенно вдевать его в игольное ушко. Он так старательно проделывал это, что глаза его сузились, а морщины на переносице образовали две глубокие борозды. Он начал облизывать губы кончиком языка и наконец вдел нить в иголку. Затем руки его расправили прозрачную мягкую ткань, и студенты ахнули, когда каждый увидел цвет и фактуру этой ткани, которой на самом деле не было. Эдуард Захарович начал шить, и для него не существовало больше ни студентов, ни занятий, ни здания академического театра, в котором все они находились, – только важно было поскорее залатать платье.

— Детали создают правдоподобие образа. Какая нить у вас в руках? Какая иголка? Вы хирург или портной? Сколько часов вы работаете? Днем или ночью? Это заказ на дорогое платье, которое принесет вам уйму денег, или на кону жизнь пациента с пороком сердца, а может быть, вы просто штопаете порванный носок?

Он ловко перекусил нить.

«Они не понимают, что актерство – тяжелейший труд. Они, видимо, пришли сразу пожинать лавры», – он оглядел их туманным взглядом и, смягчившись, сказал:

— Иван, ваша очередь. Что вы подготовили?

Молодой человек поглядел надменно через очки.

— Тот этюд про учителя.

— Начинайте.

Иван делает лицо, как будто у него несварение желудка, и «входит в роль». Он приосанивается и убирает за спину руки – обхватив свободной ладонью дрожащую кисть, деловито кладет ее в область копчика. Его губы то собираются в трубочку, то растягиваются в прямую линию. Всем своим видом он напоминает напыщенного индюка. Эдуард Захарович смотрит на происходящее в буквальном смысле сквозь пальцы – закрыв лицо ладонью.

Студент вышагивает вдоль воображаемых рядов парт и декламирует:

— Глагол – часть речи, которая обозначает состояние или действие предмета и отвечает на вопросы что делать? что сделать?

Он склоняется над несуществующим учеником и проверяет, верно ли тот написал; затем неестественным, каким-то искусственным жестом похлопывает его по плечу и продолжает:

— Глагол в русском языке выражается в формах вида, числа, лица, рода, наклонения, времени, залога…

Иван снова проходит через ряд, довольный тем, что ученики так старательно записывают. Мельком он оценивает реакцию Эдуарда Захаровича и вдруг видит, что все большое, обрюзгшее тело преподавателя сотрясается, лицо его красно, а на глазах слезы.

— Что не так? – теряется студент, и с него в момент слетает школярский апломб. Руки Ивана вновь стеснительно начинают прикрывать пах, он переминается с ноги на ногу.