Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 201 – Максим Далин

— Яблоня, подумай об Огоньке, – шептал я ей в ухо, стараясь только не причинить ей боли. – Мы тут ничего не сможем, беги, пожалуйста, беги!

Ни один труп не мог пробиться между мечами близнецов и пастью Сейад, но я видел за ними шуршащую тёмную толпу, которая нажимала массой, многочисленная, как муравьи или саранча. Пчёлка, очнувшись, удрала далеко вперёд, а Яблоня всё сопротивлялась, когда Ла крикнул:

— Уходите немедленно! Скажите царю нашему Тхарайя: мы сделали, что смогли!

Яблоня, глотая слёзы, выкрикнула: «Да, да, благослови вас Бог-Отец!» – и побежала к свету, обнимая расплакавшегося Огонька. Мы с Молнией сопровождали её – и уже чётко видели белое солнечное сияние из дыры, заросшей плющом, когда за нашими спинами близнецы хором выкрикнули какое-то дико звучащее слово.

Полыхнула ослепительная, ярче солнца, зарница – так, что я на миг увидел резкие тени у нас под ногами. Пещерный свод дрогнул и с грохотом рухнул прямо за нами. Воздух рванулся из подземелья, толкнув нас в спину. Молния и я выталкивали Яблоню на солнечный свет, когда проход под горами, ведущий от города теней, перестал быть.

От него осталась пещерка не глубже комнаты на женской половине обычного дома. Вся горная тяжесть придавила и мёртвых, и близнецов, и мать Сейад.

Яблоня бессильно опустилась на траву и разрыдалась. Я присел рядом и обнял её, чувствуя, как щекам горячо от слёз. Молния смотрела на нас сверху вниз, заломив брови болезненным углом и грызя кончик косы.

— Одуванчик, – выдохнула Яблоня между всхлипами, – как же мы без Сейад будем?

Я вспомнил, как Сейад выводила меня из дворца мертвецов – и старая знакомая игла тут же воткнулась мне между рёбер.

— Не знаю, – сказал я. – Надо жить как-то.

— Спасать царевича надо, – сказала Молния сверху вниз. – Что расселись? Вставайте. Солнце высоко – а нам хорошо бы успеть к Гранитному Клинку до темноты.

Всё было очень верно и очень здраво. Яблоня кормила младенца, потом мы его перепеленали, – Пчёлка сидела рядом, растирала ноющие ноги, а потом уминала лепёшку, – тоже немного поели, выпили воды из фляги и пошли по горной тропе туда, куда Молния показала.

У Яблони под глазами появились чёрные пятна, но ни словечка о своей усталости она не сказала. Я себя просто ненавидел за то, что нести её не могу – ноги бы ей целовать… но не время для нежностей, война идёт. Вокруг – горы Нежити, даже в мирное время опасное место, а со мной три женщины. Одна с младенцем. А я – бесхвостый пёс, что говорить… даже саблю держать в руках не умею. Только косы красавицам заплетать, кавойе заваривать с бадьяном, ноготки им остригать, полировать и красить…

Или – умереть за них… В смысле – за неё, за госпожу мою, лучшую из всех. Ну, умереть-то я смогу, вышел бы от этого хоть какой-то толк… Как у матери Сейад, ага.

По логике вещей наверху должен бы начинаться вечер, но начиналось самое настоящее утро. Раннее. Пахло такой послерассветной свежестью, росой, цветами… И никаких следов вчерашнего дождя вокруг не замечалось.

Я подумал, может, конечно, дождя и не было в горах. А может, мы пробыли на берегу дольше, чем казалось. Может, вообще неделю.

Серый Мир есть Серый Мир. А мы просто смертные. Игральные кости Нут, ага…

Я обменял рыженькую.

Жалел, жалел – но надо было и её пожалеть. Ветер сказал, там, куда мы отправляемся, лошадь не пройдёт. Ты же не хочешь, сказал, чтобы такая отличная лошадь переломала ноги на камнях, принц Антоний?