Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 233 – Максим Далин

Я мог бы потерять абсолютно всё – но на костях Нут, брошенных для меня, снова выпали две шестёрки.

Когда Антоний бесцеремонно разглядывал слёзы на лице моей женщины, мне стоило большого труда не воткнуть в его горло ядовитый шип. Я с трудом взял себя в руки: северный варвар, грубый и бесстыдный, полупленник, полусоюзник – надо отдать ему справедливость, клятва исполнена.

Пожалуй, он имеет некое право смотреть на спасённую им жизнь.

Я не мог благодарить: у меня перед глазами старуха из приморского городка ласкала могилу «послушных девочек». Но я собрался с духом, чтобы отпустить Антония с миром.

Тогда-то узы судьбы и затянулись петлёй.

Я в какой-то мере был готов к тому, что любой шаман может взвалить любую ответственность на себя. Северный молодой шаман, что бы он о себе ни думал, был Белый Пёс из Белых Псов – готовый воевать со злом в любом из миров, на любом берегу. Я был только совершенно не готов к тому, что северянин решит жертвовать собой ради своего царевича, как Керим, будь у него возможность, пожертвовал бы собой ради меня. Эта отвратительная война, очевидно, резала душу шамана на части; я чуял его злость, усталость, сломленную гордость, разбитые надежды – и всё равно он был готов защищать и спасать, как подобает Белому Псу…

Шаманы не бывают беззаботными даже в ранней юности. Солнечный воин рождается с чувством ответственности за весь мир подзвёздный; с возрастом оно только совершенствуется. В тот момент, когда маленький северянин убеждал меня, что всей душой любит нашу степь, я верил ему и ощущал каменную тяжесть ответственности на его плечах.

Яблоня взглянула на шамана с отчаянной надеждой – и этот взгляд, кажется, поймал Антоний.

Я не знал, как к этому отнестись. То, что он потом говорил, не укладывалось в моей голове; Антоний злился, плакал, умолял, выходил из себя и пытался быть убедительным – а я не мог понять, с чего это ему вздумалось умереть, когда он уже мог бы начать радоваться жизни.

Антоний хватал меня за руки и заглядывал в глаза, выглядел раздражающе и трогательно, как настаивающий на своём ребёнок. Я начал потихоньку приходить в ярость и уже собирался резко одёрнуть его – но меня осенило вдруг, когда он намекнул на горе Яблони. У меня на миг открылось почти шаманское зрение, и я увидал, как Гранатовый венец полыхнул над его взлохмаченными волосами; за то небольшое время, пока Нут смотрела на Антония, северный царевич вырос. Не знаю, что стало порывом ветра для этого взлёта, – его друг-недруг шаман или сама степь, по которой он шёл, – но вздорный, глупый и жестокий юнец успел стать мужчиной, а мужчину короновала царская честь.

Отваги мало. Желания славы ничтожно мало, хотя и это важно. Дело даже не в совести. Просто твой след не может быть грязным. Маленький шаман-северянин прав: калам истории порой оставляет на свитках времён столь грязные письмена, что выжечь их можно лишь кровью.

Часто – собственной.

Я сдался, чувствуя тревогу и что-то вроде досады, – но все недобрые чувства развеялись, когда Яблоня, прижимаясь ко мне, призвала для Антония и его шамана благословения всех известных ей богов. Маленький Огонь, беззубо улыбаясь, шлёпнул меня по щеке; в этот миг я, наконец, увидел сияющий мост через смертную пропасть.

Я смотрел на Антония, который решил стать царевичем Ашури, – и он был мне больше братом и больше царевичем Ашури, чем Орёл и вся моя настоящая родня. Мне было горько думать, что сейчас, обретя честь и душу, Антоний уйдёт, а скорпионы из рода Сердца Города останутся. Антоний повёл себя весело и лихо, будто тоже чувствовал, что именно сейчас обрёл честь и душу; он попытался рассмешить Яблоню и толкнул меня, как разыгравшийся жеребёнок – но я отлично видел в его глазах выстраданное понимание. Он не пытался играть в героя песни – он собирался на последнюю битву.