Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 60 – Максим Далин

Я, царевич человеческий – противоядие гор и степи вместе. Забавно, в сущности.

А ведь мужчины-аглийе ведут себя разумно и более человечно. Отчего же их женщины – почти всегда помесь скорпиона с засухой?

— Я надеюсь на милость моего господина, – выдавила из себя Молния. – Пожалуйста.

Я отпустил её хвост, и она его тут же поджала. Её взгляд блуждал по горам вокруг, избегая моего лица.

— Это наказание за евнуха, – сказал я. На сей раз я не изображал безразличие, а действительно устал до утраты злости. – Как наказать тебя за женщину, я ещё подумаю.

Молния коротко взглянула на меня. По её глазам я прочёл, что она могла бы мне многое сказать – но её хвост болел, и она всерьёз перепугалась за его сохранность, а потому оставила все свои выпады на потом. Сжала губы и побрела к лестнице, ведущей в нижние покои, поджимаясь и даже, кажется, похрамывая.

Я вернул саблю Рысёнку. Тот смотрел со смешанным выражением укоризны и сочувствия.

— Жаль смотреть на женщину, которую обижает её муж, да, Рысёнок? – спросил я.

— Я рад, что в доме господина появился евнух, – сказал Рысёнок с нервной улыбкой. – Возможно, его присутствие при особе господина избавит воинов господина от женской стороны.

— Если только этот несчастный ребёнок справится с госпожой и её свитой, – пробормотал Клинок в усы. – Вот если бы десяток… постарше… обученных приёмам рукопашного боя…

Я еле сдержал приступ истерического хохота, а Рысёнку не удалось, и он фыркнул в рукав.

— Хорошо, – сказал я. – Я рад, что вы веселы. Теперь – сопровождайте меня. Я отправляюсь вниз.

Бойцы подали мне руки, и я запрыгнул на парапет, чувствуя, как за пазухой шевельнулся голубь. Холодный ветер ударил мне в лицо – и я кинулся вниз, ему навстречу, раскрывая всё своё тело одним медным крылом, звенящим мечом, вспарывающим воздушные потоки. Свист ветра, рассекаемого медью, подсказал мне, что вассалы летят следом.

Голуби – птицы Нут. Посланцы Судьбы.

Нут часто играет на голубиные жизни. Нет, разумеется, ни одного человека в здравом уме, кто бы рискнул стрелять в белоснежных голубей государевой почты, но есть соколы, ястребы, некоторые из аманейе, кто тоже не прочь полакомиться мясом птиц. Эти могут разметать по ветру снег перьев и лишить государя крылатого посланца. Потому с важными вестями посылают двух-трёх голубей, дублирующих друг друга, а один – это уверения в почтении и любви, новости средней важности, признания и стихи.

И мои депеши отцу.

Светоч Справедливости ведь знает, что голуби не взлетают до окон моего дома. Он знает также, что я не могу выпустить своего посланца из окна – эти маленькие герои летают низко и медленно. Как, в сущности, смешно и странно: я планирую с горней высоты с голубем за пазухой, я лечу, сопровождаемый своими вассалами, до распадка, я лечу выше и быстрее голубиной стаи, оглядывая предгорья, над вспаханными полями, над отарами, пасущимися в высокой траве, я лечу над большой дорогой – и путники внизу, узнавая меня, машут вслед, я лечу над степью, сгоревшей от зноя, я вижу вдали гордые стены и острые башни Гранатового Города, Лаш-Хейрие – и вот тут направляюсь к земле. Я вынимаю из-под рубахи, оттаявшей от меди, как ото льда, затаившегося голубя, поправляю шёлковый браслет на красном крестике его лапы, целую – за Нут – в солоновато пахнущие перья и выпускаю. Я долго вижу в небесной глубине трепещущую белую пушинку, стремящуюся к городу. И всё.