Книга Акулий король, страница 169 – Саша Хеллмейстер

Шарлиз вежливо кивнула. Она понимала, к чему клонит Рита и на какую тему постоянно пытается перевести их разговор, и это ее быстро утомило. Она не собиралась оправдываться перед ней и набиваться ей в хорошие друзья. Отчасти Рита Вудхаус, Мальяно в девичестве, была права. Шарлиз не знала, что ее ждет дальше, и пока что жила эти дни, как в какой-то странной сказке, изъятая из обстоятельств собственной жизни. Очень скоро, напоминала она себе так часто, как могла, сказка эта кончится, а пока она может наслаждаться ею, сколько будет отведено времени. В одном только Рита ее раздражала: Донни Мальяно действительно нравился Шарлиз слишком сильно, чтобы она просто пользовалась им. И совершенно злило ее отношение Риты к отцу: пренебрежительное, такое, словно ей претило, что Донни – все еще привлекательный мужчина, который имеет право на любовь и личную жизнь. Шарлиз чувствовала: это была лишь эгоистичная жажда обладания им единолично, как жажда внимания от избалованного ребенка, и в то же время, желая этого, Рита отталкивала Донни от себя, потому что хотела стряхнуть оковы его порой чрезмерной заботы.

Вот же парадокс. Будь только моим, не принадлежи больше никому, не имей права на личную жизнь – но не доставай меня, не контролируй, отстань, исчезни из моей жизни, изменись! Измени себя полностью и будь тем, кем я могла бы гордиться, даже если это разрушит всю твою жизнь. Об одном этом Шарлиз было больно думать. Тот, кто тебя любит, никогда не потребует таких перемен: он знает, что ты такой, каков есть. Все прочее, все эти игры с обществом, поощряющим или наказующим, желание соответствовать ему и своим сомнительным идеалам, возведенным в абсолют – детская, детская инфантильная дурость… стесняться своего родителя, презирать его, ненавидеть, когда он трепещет над тобой, когда обеспечил тебя всем, что ты пожелаешь. Да где была бы со своими картинами эта Рита Мальяно, если б не ее отец? Шарлиз, потерявшую всю семью и достаток, вдруг затошнило. Эта чистенькая хромированная кухня со стеклянным столом и дурной мазней на стене, над которой все прочие модные и передовые гости Риты охают и ахают от восторга, взбесила ее.

— А что знаешь о лишениях ты? – спросила она, едва склонив вбок голову и улыбнувшись. Было в ее лице что-то такое – странное, жестокое, непримиримое, – от чего Рита вздрогнула. – Разве у тебя они были? Разве ты чего-то лишалась? Надеюсь, что нет, – добавила она мягче, но Рита так и застыла на месте. – Про лишения, самодисциплину, преодоление через трудности очень складно говорят те, кто сам мало что преодолевал. Возможно, тебе повезло больше, чем мне: я рада, что в двадцать шесть ты всего добилась. Ведь, как я уже говорила, семья у тебя замечательная. Прости. Фредо ждет. Может, и вправду мне стоит поторопиться. Может, мне скоро действительно придется уехать к себе в Масса… ой, то есть в Пенсильванию.

Она отодвинула кофе и встала, улыбнулась Рите, не глядя ей в глаза – мельком, вполоборота, к счастью своему, не заметив лица, перекошенного от гнева, ведь она уколола дочку Мальяно в самую больную точку из возможных, сказав: все, что ты имеешь, у тебя только благодаря отцу, чьей любовью и вниманием ты так бездарно помыкаешь.

И Рита, пробормотав «спасибо за краски», прошла за Шарлиз в коридор. Та разлюбезно с ней распрощалась, надела пальто и вышла за дверь. Шарлиз Кане не успела даже выйти в вестибюль, а Рита уже набрала номер Витале.