Книга Уснуть, страница 95 – Келли Тейлор

Наконец Фиона спрашивает:

— Как вам кажется, Тревор мог забрать телефон Гордона?

— Вряд ли. Там так пыльно, что мы бы сразу заметили, где он лежал… – Вдруг я останавливаюсь и показываю на утес. – Это Тревор? Там, на самом краю. Это он?

Фиона тоже останавливается и подносит руку к глазам.

— Это… О боже. – Ее растерянность сменяется паникой. – Он же сейчас прыгнет.

Вечная память

Памяти

Эйлин Катерберт, любимой жены, матери, сестры и подруги.

Люди, цените своих матерей, заботьтесь о них, берегите, ведь только после их смерти вы поймете, как много они для вас значили.

К двенадцати годам во мне пробудилась смелость. Мне нравилось тихонько вылезать из постели, усаживаться по-турецки на лестничной площадке второго этажа и подслушивать разговоры родителей, доносившиеся сквозь открытую дверь гостиной. Зачастую это были самые обычные сплетни (мама частенько подглядывала за соседями) или рассказы о страданиях больных (папа был хирургом), но однажды вечером, во время очередной маминой истерики, мне удалось узнать кое-что важное. Мне стало понятно, почему у меня нет ни бабушки, ни дедушки, ни других близких родственников со стороны мамы. Вот к бабушке и дедушке по отцовской линии меня возили, но мне тогда было три, и от того дня в памяти почти ничего не осталось. Папа говорил, что они живут очень далеко, поэтому собраться всем вместе нам довольно трудно: они уже немолоды для таких поездок, а моя мама слишком хрупкая. «Хрупкая». Да, можно было сказать и так, но иногда ее называли просто – «истеричка».

Как-то вечером до моего тайного места на лестнице донесся мамин крик:

– Я чувствую запах дыма! Джеральд, у нас точно пахнет дымом!

Пришлось принюхаться. В воздухе витал лишь едва уловимый запах пота от моего подросткового тела.

В ответ послышался низкий раскатистый голос. Для меня отец всегда был героем. Мой большой и сильный папа в сшитом на заказ костюме и с гигантским черным саквояжем в руках. Чего только не было в этом саквояже – всякие волшебные лосьоны и микстуры, ручки и блокноты. А еще папа разрешал мне играть со стетоскопом. Сначала мы прикладывали прибор к его груди, потом к моей, и восторженно слушали, как бьются наши сердца. Но самая сильная любовь к отцу вспыхивала во мне, когда он приходил с работы. В тот момент становилось ясно, что скоро мама наконец заснет. У папы были таблетки, которые она называла особенными. Мама утверждала, что они помогают ей на время забыть о боли и душевных муках. Мне не нравилось, когда она просыпалась. Думаю, отцу тоже.

– В доме ничего не горит, Дороти, – отчетливо прозвучали слова отца. – Все живы.

– Я скучаю по ним, – стенала мама. – Как жаль, что я не умерла вместе с ними.

– Прошу тебя, Дороти, тише. И вообще, не говори так.

– Почему это? Почему я не могу говорить о своих чувствах? Я не хочу молчать. Я должна…

– У тебя сейчас начнется истерика.

– Пожалуйста, – стала просить мама, – пожалуйста, Джеральд, помоги мне. Я больше не могу так жить.

Папа ничего не ответил, но держу пари, что до моих ушей долетел звук открываемого саквояжа.

– Что это? – спросила мама. – Джеральд, мне нужен не укол, а мои таблетки.

Отец лишь промолчал.

Мама кричала, сопротивлялась, умоляла.

А потом затихла.

Анна

Мои ноги скользят по грязи, дождь бьет в лицо, каждое движение отдается болью в плече. Я мчусь так быстро, как только могу, но Фиона все равно добегает до человека на утесе раньше меня. Где-то метрах в двадцати от обрыва она резко останавливается и пригибается, сопротивляясь порывистому ветру. На самом краю, свесив ноги, сидит Малкольм.