Книга Последнее убежище, страница 32 – Клеменс Мишальон

Плеск воды в бассейне доносится будто издалека. Я крепко зажмуриваюсь, а когда открываю глаза – словно смотрю на мир из глубокого темного туннеля.

Похоже, у меня сердечный приступ?

Нет, нет! Пытайся прийти в себя, Фрида!

Два раза в неделю я хожу на курсы гончарного мастерства. Делаю форму из глины, потом засовываю ее в печь для обжига. Гончарное дело – полная противоположность скалолазанию. Оно умиротворяет. Тут не о чем думать – сиди себе, смотри, как вращается круг, любуйся созданными тобою хрупкими изделиями. После окончания мастер-класса я привожу себя в порядок и иду в ирландский паб за углом выпить пива с парой-тройкой других участниц.

Я поднимаюсь с шезлонга и ощущаю под ногами твердую землю – точнее, шероховатую напольную плитку. Наконец что-то реальное… Терпеливо жду, когда давление в груди исчезнет. Нет, не отпускает, хоть тресни.

Неужели я умираю?

Возможно, именно такие ощущения испытываешь, когда приближается смерть?

Нет, я не могу умереть! Дома меня ждут дела.

Чарли, Кара, Джесси, девочки из гончарной мастерской… Моя машина, в конце концов.

Я купила старый кабриолет «Фиат 500», как только смирилась с осознанием, что в Сиэтл больше летать не буду. По выходным, особенно весной и осенью, гоняю по загородным дорогам, опустив откидной верх. Мне принадлежит весь штат, за исключением одного про`клятого района. За городом есть на что посмотреть. Я фотографирую цветущие деверья, слушаю пение птиц, останавливаюсь у маленьких закусочных. Впереди меня ждут новые дороги, птицы и придорожные кафешки.

Видимо, Габриэль почувствовал, что со мной неладно, – он скидывает с лица панаму и садится.

— Что случилось?

— Не могу дышать, – отвечаю я.

На самом деле безмолвно шевелю губами – вряд ли ты способна произнести хоть слово, когда в легких нет ни капли кислорода.

— Ну-ка присядь, – велит Габриэль и помогает мне устроиться в шезлонге. – Согнись, опусти голову между колен.

Надеюсь, он знает, что делает.

— Что с ней?

Кажется, это Ласло. Руки у меня онемели, я вообще не чувствую тела. Сижу с закрытыми глазами. Вновь пытаюсь заговорить, однако лишь судорожно глотаю воздух.

Рука Габриэля сжимает мое плечо.

— Фрида… Тебе лучше? Ты сегодня что-нибудь ела?

Несколько секунд назад он был спокоен и уверен в себе, теперь же его голос звучит тревожно.

Я мотаю головой.

— Простите, – говорит Ласло. Я поднимаю голову, но не вижу, к кому он обращается. – Здесь есть врач? Человеку плохо!

— Не надо… врача, – выдавливаю я.

Звук собственного голоса вселяет в меня надежду. Похоже, дыхание вернулось? Похоже… Господи, как кружится голова…

— Все нормально, – бормочет Габриэль.

Он держит меня обеими руками за виски. Открываю глаза. Наверняка знакомое до боли лицо брата поможет мне оклематься. Вот старый шрам на подбородке – двадцать два года назад Габриэль поскользнулся на мокром полу и ударился о стол. Черное пятнышко на виске, которому он не придавал значения до двадцати одного года – лишь тогда у нас появилась возможность обратиться к доктору. Мы совсем разные: у меня оба глаза карие, волосы темнее и нос более вздернутый. У него обычный подбородок, а у меня чуть выдвинут вперед. И все равно неуловимо похожи – русыми волосами, овалом лица и, что самое главное, манерой держаться, речью и походкой. Так бывает у людей, которые выросли вместе.