Книга Матриархия, страница 162 – Павел Давыденко

Легкие горят, пульс мерно тычет в затылок, тычет в виски.

Черная дрянь обволакивала, и держать вдох я больше не мог. Легкие конвульсивно вздрогнули, и я рефлекторно вобрал в себя чернила. В голове возник визг, и я все еще пытался проткнуть карандашом мягкие стенки, по инерции.

Теперь до меня дошло, что именно я нарисовал. Вторую часть того знака, что у меня на спине. Расшифровка, знание об этом символе втекает в меня вместе с чернилами и смешивается с другими мыслями, и я продолжаю тыкать в пустоту.

* * *

Айзек остановился. Надо отдышаться, а потом идти дальше. Они, эти женщины, стоят и смотрят. Может, их и вовсе не существует? Галлюцинация? Или там иллюзия. Айзек вспомнил голограммы, которые как-то раз видел на концерте в Германии, куда его повез папа. Рокерская была семейка, нечего сказать. Что за группа там играла, в Берлине? Черт знает. Но после этого концерта Айзек как раз и решил стать музыкантом.

Правда, сейчас это неважно.

Он поднял «малышку» и понес. Может, она рванет сама, а может, ей надо будет помочь. Вообще-то, для детонации достаточно тюкнуть по ней хорошенько камнем, например.

Бабы смотрят. Дышат они или нет?

Айзек подошел почти вплотную, к одной из телок. Похожа на ту, из подьезда.

Они все похожи, если начистоту. Мужчины - его люди, преданные солдаты - скрылись в городе, а женщины все стояли, не мигая даже как будто.

Вот одна, костлявая. Из приоткрытого рта красотки несло гнилой рыбой водорослями. Морская капуста? Может быть. Гребешки? Вполне.

(проткни меня)

Десны черные, а зубы с коричневым налетом. Ресницы оплавлены. Рот искусанный, широкий, как у ляушки, и с трещинками в уголках. Как будто она хотела проглотить кусок побольше. Рядом стоит толстуха. От виска у нее оторвана прядь волос, болтается на тонкой кожице, и сквозь подсохшую корочку проглядывает желтоватая кость черепа.

— Вы не возражаете, если я пройду? - спросил Айзек. Голос не отказал ему: хоть сейчас на сцену.

Если женщины и возражали, то ни единого знака не подали. Айзек вновь вырвал бомбу из чавкающего поля и...

(проткни меня протни прошу ты хочешь)

...протиснулся между валиком жира толстухи и костлявым бедром вонючки. Твари даже бровью не повели. Может, подождут, а потом накинутся? Айзек знал только то, что надо идти дальше, в любом случае.

Все тяжелее и тяжелее с каждым шагом. В воздухе что-то вроде тончайшей паутины, прочной как проволока. Она цепляется за кожу, за одежду.

Вот уже и поле закончилось. Айзек обернулся: толстуха с подружкой так и стоят, взявшись за руки. Уголки его губ тронула привычная, легкая улыбка.

Пока везет, как всегда.

* * *

Черный поток выбил двери. Я цеплялся ногтями за трещины в полу, чтоб не смыло, в ушах стояла вода и еще что-то нашептывали голоса, звали по имени.

Королевы нигде нет. Она убралась? Может, достал ее хорошенько? Тогда... почему я не помню, что произошло? Что я там нарисовал? Знание ускользало, ускользало и с каждым мгновением становилось все более призрачным и затухало, как яркий некогда сон.

Что там Веня говорил насчет Горгоны?..

Вода ушла, а пятна остались. Под ногами хрустят осколки, рана на плече саднит, как будто щелочью полоскал. Решил не рассматривать ее толком. Странно, что рана почти не болит.

Разноголосая муть в голове смолкла. Свечи теперь не горят, и огней на потолке тоже нет. Залу заливал тусклый свет: окна-то откуда взялись?.. На полу, среди осколков, лежало скинутое Королевой платье.