Книга Горничная для двоих, страница 2 – Эмма Рейн

Ян стоит рядом — так близко, что я чувствую тепло его плеча. От него пахнет чем-тодревесным, терпким, неприлично дорогим. Он не смотрит на меня. Не говорит ни слова. А я не понимаю, зачем иду за ним. Может, потому что ноги сами несут — на автопилоте, как весь этот день. Может, потому что мне уже всё равно. Может, потому что впервые за эти страшные часы кто-то не отвёл взгляд от моих слёз. Не поморщился. Не сказал «держись», и не сбежал. Двери лифта раздвигаются с мягким шелестом. Я замираю на пороге. Номер — если это можно назвать номером — больше всей нашей съёмной квартиры. Раза в три. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми золотой россыпью мерцает ночной город. Молочно-белые диваны. Приглушённый свет, льющийся откуда-то сверху — тёплый, медовый. Картины на стенах в тяжёлых рамах, которые наверняка стоят как моя зарплата за десять лет. Или двадцать...Я чувствую себя тут чужой. В мятой форме горничной с гостиничным вензелем на кармане. Сраспухшими от слёз глазами. С дешёвой резинкой в растрёпанных волосах. Здесь даже воздух другой. Чистый, прохладный, пахнущий свежими цветами.. — Ян? Голос раздаётся откуда-то из глубины номера, и я вздрагиваю. На диване сидит ещё один мужчина. Откладывает бокал с янтарной жидкостью, поднимается, разворачивается к нам. Высокий. Такой же брюнет, как и Ян. Глаза — холодные, серые. На вид он моложе Яна на парулет, но смотрит так, будто давно разучился удивляться чему-либо в этом мире. Это Даша, — говорит Ян, проходя в комнату. Пиджак летит на спинку кресла — небрежно, привычно. — Мы вместе учились. Даша, это Егор Кайсаров. Можешь звать его Кайем. Кайсаровы — ещё одна фамилия из списка Forbes. Их семья владеет половиной строительногорынка страны. Я видела это имя в журналах, которые листала, убирая номера. Он окидывает меня взглядом быстрым, оценивающим. Ни тени эмоций на красивомхолодном лице. Я стою у порога, не решаясь пройти дальше. Ноги гудят после десятичасовой смены, в вискахстучит маленький злой молоточек, а в горле снова собирается удушливый комок. — Садись. Это не просьба. Ян указывает на кресло напротив дивана. Сажусь на самый краешек. Сжимаю колени вместе. Прячу под себя стоптанные рабочие туфлис треснувшей подошвой. — Воды? — спрашивает Кай. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой.

Качаю головой. Чего-нибудь покрепче? Снова качаю. Язык прилип к нёбу. Ян опускается на диван напротив, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Ослабляет узел галстука. Смотрит на меня — внимательно, изучающе. Так смотрят на задачу, которую нужно решить. На уравнение со многими неизвестными. — Рассказывай. Я открываю рот. Закрываю. А потом — рассказываю. Слова льются сами, помимо воли. Про маму. Про опухоль в её голове. Про страшные, равнодушные слова врача. Про младших сестер, которые ещё ничего не знают — спят сейчас дома, ждут, что я вернусь с ночной смены. Про съёмную квартиру с текущим краном и плесенью в углу. Про зарплату горничной, которой едва хватает на существование. Про то, что обезболивающие стоят как крыло самолёта, а счета за паллиативную помощь могут разорить небольшую страну. Не плачу. Странно — но не плачу. Наверное, слёзы закончились там, в подсобке. Высохли. Выгорели. Говорю ровным, бесцветным голосом, будто рассказываю о ком-то чужом. Будто это не мояжизнь рассыпается прямо сейчас, как карточный домик. Когда замолкаю, в комнате повисает тишина. Густая, вязкая. Слышно только тихое гудениекондиционера. Поднимаю глаза — и ловлю странный взгляд, которым обмениваются Ян и Кай. Что-то неуловимо меняется в их лицах. Расслабленная скука исчезает, уступая место чему-то другому. Чему-то острому, сосредоточенному. Чему-то, что я не могу прочитать. — Сколько? — спрашивает Кай. — Что? — Сколько нужно денег? Я называю сумму. Ту, что озвучил врач равнодушным голосом, глядя в свои бумаги. За месяцкачественного ухода, хороших препаратов, круглосуточной сиделки. Кай даже не моргает. Будто я назвала стоимость чашки кофе. — И это только начало, — добавляю я зачем-то. Голос звучит глухо, надтреснуто. — Это можетдлиться месяцы. Полгода. Год. Врач сказал — никто не знает точно. Ян подаётся вперёд, упирается локтями в колени. Тёмные глаза впиваются в меня — цепко, неотрывно.